Там, где кончается страх

Глава 1

Арианна

Будильник звенит ровно в шесть пятнадцать.

Не потому что мне нравится просыпаться так рано. Просто если я дам ему прозвенеть хотя бы на секунду дольше, он может разбудить Луку. А это последнее, чего мне хочется. Сон – единственный покой, который у него есть, и я буду беречь эти моменты до последнего вздоха.

Я выключаю звук почти вслепую и еще несколько секунд лежу неподвижно, уставившись в потолок. Старые трещины на белой краске давно превратились для меня в карту. Вон та, длинная, похожа на молнию. Чуть правее — будто ветка дерева. Есть и большая, напоминающая очертания лужи после ливня. За девятнадцать лет я успела выучить их лучше, чем улицы собственного района.

Но смотрю я вовсе не на потолок. Я слушаю. Прислушиваясь ко всем шорохам и завыванию ветра через ветхую форточку.

Смешно, правда? Большинство людей по утрам слушают музыку, новости или собственные мысли. Я слушаю квартиру.

За стеной тихо гудит старый холодильник. По крыше бьют капли дождя, создавая свою собственную мелодию природы. На улице уже проехал первый автобус, а значит, через час Чикаго окончательно проснется.

Самое главное — я не слышу шагов.

Не слышу скрипа паркета. Не слышу тяжелого дыхания за дверью. Тишина. Ненавижу ее.

Люди считают, что тишина успокаивает. Для меня она давно стала предупреждением. Иногда отец кричит еще до того, как открывает глаза. Иногда швыряет бутылки. Иногда включает телевизор на такой громкости, что начинают дребезжать стекла.

Но хуже всего именно такие утра. Когда в квартире слишком тихо. Потому что тогда никогда не знаешь, в какой момент эта тишина закончится.

Я медленно откидываю одеяло и опускаю ноги на холодный пол. Паркет неприятно обжигает ступни, но я давно перестала обращать на это внимание. Быстро натягиваю свободный серый свитер с длинными рукавами. Он на два размера больше, чем нужно, зато манжеты полностью скрывают ладони.

Привычка. Таких привычек у меня слишком много. Я машинально поднимаю взгляд на мольберт, стоящий возле окна. Автопортрет. Почти законченный.

Светлые волосы. Голубые глаза. Тонкие губы. Даже золотые крапинки вокруг зрачков я прорисовала так тщательно, что иногда кажется, будто девушка на холсте сейчас моргнет.

Только рук снова нет. Я не стирала их. Я просто... так и не смогла нарисовать. Сколько бы ни начинала. Сколько бы ни пыталась. Каждый раз кисть останавливается. Глупо. Очень глупо.

Преподаватель снова скажет, что композиция выглядит незавершенной. Лео закатит глаза и обязательно спросит: «Ты серьезно? Опять?». Я снова совру. Скажу, что так задумано. Потому что объяснять правду намного тяжелее.

Тихо открываю дверь спальни и сразу оказываюсь в полутемном коридоре. Старый линолеум под ногами слегка пружинит, а выцветшие стены давно просят ремонта. Когда-то мама хотела перекрасить их в теплый песочный цвет. Даже выбрала краску. Не успела.

Я стараюсь не смотреть на то место, где до сих пор виднеется маленькое пятно голубой краски. Оно осталось после той самой банки, которую она случайно уронила. Наверное, любой другой человек давно бы стер его.

Я не смогла. Потому что это последнее, что напоминает мне о ней.

Первая дверь слева — комната Луки. Я всегда захожу к нему раньше, чем на кухню. Раньше, чем в ванную. Раньше, чем вообще позволяю себе думать о новом дне. Осторожно нажимаю на ручку. В комнате тепло. Сквозь неплотно задернутые шторы пробиваются первые полоски рассвета, окрашивая стены в мягкий золотистый цвет. Лука спит поперек кровати, полностью запутавшись в одеяле. Одной рукой он крепко прижимает к груди потрепанного плюшевого динозавра, который давно потерял хвост и половину зеленой шерсти.

Я улыбаюсь. Наверное, только рядом с ним я вообще умею улыбаться по-настоящему. Подхожу ближе, осторожно поправляю одеяло и убираю светлую прядь с его лба. Он тихо вздыхает во сне, морщит нос и сильнее обнимает своего динозавра. Живой. Спокойный. В безопасности.

— Спи, малыш...

Во сне Лука всегда выглядел младше своих пяти лет. Беззаботнее. Будто не жил в квартире, где дети слишком рано учатся ходить на цыпочках и говорить шепотом. Только теперь я позволяю себе сделать полноценный вдох. Потому что каждое мое утро начинается не с кофе. И не с будильника. Оно начинается с того, что я убеждаюсь: этой ночью с Лукой ничего не случилось.

Я осторожно прикрываю дверь комнаты Луки, задерживая ладонь на ручке чуть дольше, чем нужно. Наверное, если бы кто-то сейчас наблюдал за мной со стороны, решил бы, что я просто слишком тревожная старшая сестра. Возможно, так оно и есть. Только тревога не появляется из ниоткуда. Она рождается после бессонных ночей, после чужих криков за стеной, после привычки просыпаться от каждого скрипа половиц и проверять, все ли еще на своих местах. Лука спит. Пока он спит спокойно, у меня есть несколько минут, когда я могу притвориться, что живу обычной жизнью.

Ванная встречает меня запахом влажной штукатурки и дешевого порошка. Лампочка над зеркалом снова мигает, то разгораясь ярче, то почти гаснув, будто никак не может решить, стоит ли ей окончательно перегореть. Отец обещал заменить ее еще месяца три назад. Забавно. Он много чего обещал. Я открываю кран, и ледяная вода с шумом ударяется о раковину. Горячую приходится ждать почти минуту, но я не жду. Никогда. Ледяная вода помогает проснуться быстрее любого кофе. Я набираю ее в ладони и несколько раз умываюсь, чувствуя, как кожа мгновенно покрывается мурашками. Несколько капель скатываются за ворот свитера, заставляя меня тихо поежиться. Хорошо. Холод возвращает в реальность.

Я медленно поднимаю голову и встречаюсь взглядом с собственным отражением. Наверное, у каждого человека бывают дни, когда зеркало показывает кого-то незнакомого. У меня таких дней не бывает. Оно всегда показывает одну и ту же девушку — уставшую, слишком взрослую для своих девятнадцати лет и почему-то постоянно пытающуюся выглядеть сильнее, чем чувствует себя на самом деле.