Там, где Макар пасёт телят

Глава 4. Путешествие в музыкальный мир

В тот же год, когда я ездил в Киргизию, в жизни нашей семьи начали происходить изменения. Дело в том, что пока я резвился на чистом воздухе, пас коров и кормил куриц, моя сестра, Регина, моя самая близкая сестра, пошла в музыкальную школу. Вернее, не в музыкальную школу, а в школу искусств (у нас в селе не было музыкальной школы). Помню, как мы осенью наматывали связанный лук на верёвку, а Регина рассказывала мне, как они с Татьяной Андреевной подбирали рифму к каждой ноте. Я знал ноты и даже кое-какие песни мог подбирать на фортепиано. Конечно, песни эти были баптистские. К тому времени я играл на балалайке секунде в народном оркестре и пел в детском хоре. Помню, как Женя назначил набор новых оркестрантов в народный оркестр и сказал приходить всем, кому есть 7 лет и больше. Мне было тогда 8 лет, и я пришёл. Где-то год мы изучали нотную грамоту и учились игре на балалайках. У нас был даже свой миниоркестр. Помню, как мы играли какую-то песню на собрании, и я так усердно стучал пальцем по струнам, что у меня из пальца пошла кровь. А потом были курсы музыкантов народного оркестра. И на этих курсах я неожиданно оказался самым продвинутым из начинающих музыкантов. Так я вошёл уже во взрослый оркестр. Хуже всего у меня получалось тремоло: должны были быть регулярные быстрые удары по струнам, которые у меня не получались. А у Вани Ремпель не то, что у меня – и тремоло было шикарное и техника быстрых пассажей, всё было отлично. Я ему немного завидовал. Но, правда, он и играл в отличие от меня на балалайке приме, у которой струны гораздо мягче. Ещё Ваня был отличный пианист, первый на деревне. Он учился в музыкальной школе и уже начинал аккомпанировать на собрании, понемногу вытесняя моего папу. Женя и Ваня – братья, они из той самой семьи с Кузбасса, которую хотел вытравить из церкви Альберт Гербертович.

В детстве я смотрел на папу, как он подыгрывает общему пению на собрании, и меня наполняла гордость. Ни один другой папа не сидел за фортепиано, а именно мой. А ещё, когда я был совсем маленький, на сцене стоял синтезатор, и папа иногда играл на нём. Потом я узнал, что, оказывается, папа играл на бас-гитаре, пока это не стало запрещено в церквях нашего союза. Я немного слушал записи тех времён, из 90-х, и понимал, что это было весёлое время, не то, что у нас, когда кроме заунывных песен ничего не исполняется. Это было даже что-то наподобие эстрадной музыки. Но теперь настало время классицизма. Максим Парафейник, известный в союзе музыкальный деятель, громогласно произносил проповеди против чуждой христианству эстрадной музыки и необходимости вернуться к высокому стилю, между тем записывая на диски песни, далёкие от традиций классицизма.

Потом усилиями папы и ещё одной моей двоюродной сестры, Розы, которая тоже училась в музыкальной школе, был создан детский хор. Они собирали детей и разучивали с ними по голосам песни из сборника Парафейника. Я тоже был в этом детском хоре и пел альтом. У меня прекрасно получалось петь именно те ноты, которые были написаны. С этим у меня проблем не было. Дома со мной частенько занимался папа. И вскоре я очень хорошо знал музыкальную теорию.

Как-то раз в нашей церкви были организованы хоровые курсы. Вообще музыкальная жизнь баптистских церквей построена на курсах. Это и возможность пообщаться музыкантам, и возможность передать опыт от одного музыканта к другому, и возможность выучить репертуар, который можно исполнить на богослужении. Так вот, на этих курсах были музыкальные деятели из центра Урала – Екатеринбурга. В то время начала всходить звезда Павла Доброго, который учился в консерватории и очень много занимался с разными хорами. В то время, когда ещё был жив Дмитрий Дмитриевич, Павлу Доброму ещё можно было приезжать в Исетское. Во времена владычества Альберта Гербертовича наступит война Исетского с Екатеринбургом и Павлу будет запрещено появляться в наших местах. Павел Добрый занимался тогда ещё и с детским хором. Позаниматься приехали дети со всей Тюменской области. Мы, как обычно, разучивали какую-то песню, и тут я обратил внимание на одного мальчика, который вёл себя необычно весело. Он подписал под нотами на своём листке с баптистской песней слово «Уууух!» Мне захотелось познакомиться с этим мальчиком. Звали его Макар. Фамилию его я называть не буду, вряд ли в моей повести появится ещё один Макар. Макар был из села Омутинского, которое расположено восточнее нашего села и находится вдоль железнодорожной ветки, пронзающей Сибирь до самого Владивостока. Макар тоже учился в музыкальной школе и плотно дружил с Ваней Ремпель и моим папой. Родился он, кстати, в том самом Коммунаре, который когда-то был центром Исетских баптистов.

Когда в музыкальную школу пошла моя сестра, через какое-то время было решено отправить в школу и меня. На какой инструмент? А у нас в школе было их всего два: фортепиано и баян. Ну не на баян же меня отправлять, в самом деле? Конечно, отправили на фортепиано, как и мою сестру. В октябре, когда обучение уже шло полным ходом, меня привезли в музыкалку. Показали Татьяне Андреевне – она была от меня в полном восторге. Показали Наталье Михайловне. Она попросила меня что-нибудь сыграть. Я сыграл детскую баптистскую песню, которую я знал: «Птичка села на окошко». И она взяла меня в свой класс по фортепиано. Так началось моё профессиональное музыкальное обучение.

На занятиях у Татьяны Андреевны мне было практически нечего делать. Всё, что мы проходили, я знал. Татьяна Андреевна сравнивала меня с Моцартом, и говорила, что я стану великим композитором. Только, когда появились уроки музлитературы, стало гораздо интереснее. Мы изучали классическую музыку, начиная с Иоганна Себастьяна Баха и заканчивая Шостаковичем. А на уроках сольфеджио мы проходили семиступенные лады, которые я тоже не знал до прихода в музыкальную школу. На уроках фортепиано мы вначале играли песни из сборника Парафейника для фортепиано. Но со второго класса начали появляться и светские произведения, в частности, этюды Черни. Также мы много играли ансамблем с Региной.