Там, где Макар пасёт телят

Глава 13. Между традицией и сомнением

Как я уже сказал, вначале я жил в доме молитвы. И потом жил в доме молитвы. Пока не стал жить в общежитии. И екатеринбургская церковь сразу стала прибирать меня к рукам. Очень быстро я стал членом церкви уже в Екатеринбурге. Начал петь в хоре, а также в некоторых случаях заменять Макара в аккомпанировании пению на богослужении. Однако среди молодёжи я чувствовал себя обычно, как не в своей тарелке. Там был укомплектованный коллектив со своими приколами, контекста которых я не понимал. А также я не понимал поведение городской молодёжи. Оно было каким-то неформальным, раскрепощённым, что было для меня непривычно. Также я думал, что стану членом той самой музыкальной тусовки, но в неё меня не принимали. Немалую роль в этом сыграл мой низкий социальный интеллект, потому что я сам вёл себя обособленно. Я боялся и не понимал новых людей, и поэтому новые люди не понимали меня. И я чувствовал не восполненную потребность в общении, которую потом для меня начали восполнять неверующие друзья.

Как-то раз я ужинал в компании парней из церковной молодёжи. Были Макар, Лёня, Миша Тимофеев, руководитель молодёжи и некоторые другие. Миша подтрунивал над Лёней:

- Я, - говорит, - сегодня утром просыпаюсь от того, что в комнату заходит Лёня и начинает что-то искать. Я ему говорю: «Что ты ищешь?» «Я, - говорит, - яйца ищу». И заглядывает под кровать. Говорит: «Где мои яйца?» Лёня, ты что, яйца потерял?

А Лёня злился на него. Для меня такие шутки были немыслимы в христианской среде. Было очень непривычно такое общение, и я вёл себя скованно. Потом один раз я возвращался домой из церкви в общежитие. У меня было с собой две сумки: обычная, в которой были мои тетрадки из училища и вещевая, в которой были мои вещи из дома. Придя на остановку, я поставил сумки на скамейку и стал ждать транспорт. Приехал троллейбус, я взял вещевую сумку и зашёл в троллейбус. Но через время я понял, что вторую сумку, в которой лежали мои тетрадки, я оставил на остановке. До этого я почему-то ещё выходил и снова заходил в другой троллейбус, возможно, сел не на тот троллейбус. Я тут же вышел из троллейбуса и начал искать мою сумку. Ну где я мог её оставить, если не на остановке? Я обошёл все остановки, но нигде моей сумки не было. Было особенно плохо то, что в этой сумке находились все мои карточки и документы. Придя в дом молитвы, я поведал о своём горе Мише, руководителю молодёжи. Он жил в доме молитвы. Мы начали звонить в автопарки, думая, что я оставил сумку в том троллейбусе, в который я сел первый раз, и решили дожидаться утра. Я переночевал в доме молитвы, а рано утром поехал заниматься в училище. Чуть позже мне написали с незнакомого номера СМС-ку: «Дмитрий Яковлевич, вы потеряли сумку? Она у нас. Подъезжайте…» И указали адрес. Оказалось, что рядом с этой остановкой, на которой я оставил сумку, находилось отделение какой-то военной охраны или что-то типа того. Они обнаружили мою сумку довольно быстро и унесли к себе в отделение. В документах они нашли мои данные и номер телефона. И написали мне. Я поехал из училища в это военное отделение и мне отдали сумку. Из-за этой поездки я опоздал на ансамбль к Мамаевой Галине Ивановне. Это была очень строгая женщина, которая не терпела опозданий и частенько орала на нас с Петей Сбитневым, особенно на Петю, из-за того, что он не учил свою партию.

Как-то раз я лежал вечером на своей кровати на втором ярусе в общежитии и думал о том, что я совершенно перестал верить в Бога так, как верил до этого. Я стал намного реже посещать церковь и общаться с её членами. И думал, а надо ли оно вообще? Также я стал читать Библию только раз в день и помаленьку. Чтобы помолиться, я уходил куда-нибудь в туалет и там молился, потому что мне было стыдно молиться при парнях. И в этот момент, когда я думал о смысле веры, то пережил какое-то религиозное посещение Бога, и понял, что нужно продолжать идти тем же путём, только переосмыслив веру в Бога. После этого я стал больше читать Библию, а также я услышал на уроке философии о таком жанре, в котором творили христианские богословы в средневековье, как комментарии к Библии, и я начал писать тоже такие комментарии. Позже эти комментарии стали материалом для моих проповедей.

Также я начал учить некоторые отрывки из Библии. У меня вообще была идея (как всегда, несбыточная) выучить из каждой книги Библии по главе. Однажды я учил первую главу из пророка Малахии, сидя на унитазе с раскрытой Библией в туалете в общежитии, и в этот момент дверь в кабинку, которая почему-то оказалась открытой, открыл какой-то мужчина и увидел меня в таком положении. Было немного стыдно. Вначале я говорил проповеди по старой системе, по которой я привык говорить с детства, потом был большой перерыв, когда я вообще не говорил проповеди. И потом моя трактовка Библии в корне поменялась. Я увидел в ней, наверное, общечеловеческие вещи и стал выводить в первую очередь из неё не практические выводы, а философские. И как-то раз мне поручили сказать проповедь, потому что какой-то брат, который должен был говорить, отсутствовал. И я сказал проповедь на тему «Иисус Христос в книге Исаии», потому что на тот момент я недавно изучал книгу Исаии и писал по ней комментарии. И помню, что проповедь эта многим понравилась, потому что мысли были необычными и занимательными. Хотя сейчас я бы, конечно, с ними не согласился, потому что в принципе, на месте Иисуса в книге Исаии мог быть любой другой Мессия, прихода которого ждали иудеи. Но самое главное, наверное, то, что я излагал мысли последовательно и логично.

А комментарии к Библии я писал примерно так. Утром я шёл в училище, там занимался, а когда свободных классов не было, то сидел на диванчиках на первом этаже и читал Библию. Когда я прочитывал главу, то записывал все мысли, которые у меня появлялись. Но моя идея написать комментарии ко всей Библии была обречена. Когда я переходил от книги к книге, у меня неизбежно менялся стиль. Из коротких небольших предложений мои комментарии разрослись до размера по полстраницы. Я начинал сначала, чтобы писать комментарии в одном стиле, но стиль и взгляды опять менялись. Мои ранние комментарии не имеют никакой художественной ценности, но вот то, что я писал уже в Питере – в этом немного ценности уже есть.