Там, где Макар пасёт телят

Глава 15. Синдром дереализации и деперсонализации

В это время из-за переезда в Екатеринбург мои психологические проблемы усилились. Вообще, каждый раз, когда привычный для меня образ жизни менялся, моя тревога усиливалась. Это было, когда я ездил в Киргизию, и на меня напала Карагандинская тоска, а когда вернулся оттуда, то у меня была дереализация, когда купался в горячей минеральной воде, прорвавшейся из-под земли. Это было, когда я уезжал на разные баптистские курсы. Это было и поначалу, когда я переехал в Екатеринбург.

Ещё в детстве у меня была пара довольно странных моментов, не считая того эпизода с головой собаки в стене. В детстве я много болел, и несколько раз, когда я лежал в кровати с температурой, у меня появлялось необычное ощущение, что стены сближаются и отдаляются, или было ощущение изменения размера моих частей тела. Это тоже, как и чувство при купании в минералке, можно отнести к синдрому дереализации и деперсонализации. А вот случаи, когда что-то странное происходило со мной во сне, нет. Один такой случай мне запомнился, хотя больше ни разу такого не повторялось. Я днём лёг на кровать и заснул. И во сне у меня было дикое ощущение, что моё тело – это город или муравейник, в котором происходит какая-то жизнь. Моё тело распалось на множество разных частей, между которыми проходили какие-то каналы или реки, и в них что-то протекало. Думаю, что такое бывает у многих людей – моменты, когда психика отказывается контролировать ситуацию и уходит на покой, но потом всё-таки пересобирается. Не помню, что тогда в жизни со мной такого важного происходило. Возможно, это было на фоне того, что я пошёл в светскую школу. Светская школа вообще была для меня огромным стрессом. Мне до сих пор постоянно снится школа, и снятся мои одноклассники, которые, правда, уже не такие агрессивные по отношению ко мне, но я по-прежнему их боюсь. Ещё на фоне перегрузки моей психики учёбой, у меня были такие случаи, когда всю ночь мучили сны определённого типа. Это были не кошмары, это было хуже, чем кошмары. Всю ночь в голове крутились разные цифры, и я пытался что-то решать. Было очень тяжёлое ощущение, и в такие ночи я практически не мог отдохнуть.

Когда я переехал в Екатеринбург, поначалу моя психика паниковала из-за того, что лишилась привычной для себя обстановки. Я думал о том, что теперь я буду здесь жить не неделю, не месяц, а очень долго. И я очень сильно не хотел этого. Проснувшись на следующий день в Екатеринбурге, я уже не испытывал такой сильной тревоги. Тревога перешла в затяжную стадию. Психика не выдерживала той нагрузки, которая на неё свалилась. Это и Чепинога, занятия на фортепиано, и забота о еде и деньгах, и учёба, и жильё, и стирка одежды. До переезда в Екатеринбург большинство этих вопросов решали другие люди, а тут нужно было думать об этом самому. Когда я прощался с Натальей Михайловной, моей учительницей в музыкальной школе, она говорила мне:

- Я, когда училась в училище, часто плакала в подушку. Ты будешь много плакать, запомни мои слова.

Я тогда не верил ей. Да из-за чего это я буду плакать? Её пророчество исполнилось моментально. Как когда-то в Караганде, я плакал из-за того, что лишился дома, и нахожусь в чужом городе. Я приходил днём из училища, заходил в «десятый» (так мы называли помещение возле дома молитвы, в котором жили; потому что на четвёртом этаже дома молитвы было 9 классов, а это помещение как бы было десятым) и плакал. Потом ложился спать. Заходил Лёня и спрашивал Макара:

- Он что, спит?

Мне нравилось кушать виноград. Он провоцировал временный прилив гормонов радости в мозг, а радости мне тогда очень сильно не хватало. Когда я переехал в общежитие, то у меня был такой период, когда я плохо за собой следил. И это тоже я сейчас рассматриваю, как симптом. Симптом того, что у меня была маленькая, пока ещё не выраженная депрессия.

Чем дольше я жил в Екатеринбурге, тем больше адаптировался к новым условиям. Более менее всё в этом плане нормализовалось, когда я начал дружить с Гавриком. Моя психика, которая привыкла к домашнему постоянному кругу общения, по-своему приспособилась к новым условиям. В это время круг моего общения значительно сократился. По большому счёту, я общался только с Гавриком. Его девушка, шутя, говорила Гаврику:

- Может, ты к нему уйдёшь жить? Зачем тебе я?

Я очень долго мылся в душе. Об этом знали соседи в общежитии, и все были очень недовольны, когда я шёл в душ. Наверное, душ служил для меня в какой-то мере чем-то вроде медитации. Временем, когда я мог успокоиться и обо всём подумать. Мне нравилось уходить в себя и думать на какие-то свои, никому больше не интересные темы или разговаривать самому с собой. Когда-то в глубоком детстве у меня был вымышленный друг, которому я обо всём рассказывал. И моя мама однажды очень сильно испугалась, когда я с кем-то разговаривал, как будто реально видел кого-то рядом с собой. Этот вымышленный друг вырос и стал моим психотерапевтом или учителем. Ему я рассказывал о самом для себя важном в прошлом и настоящем. В большинстве случаев реальным людям эти вещи были не интересны, но моему вымышленному психотерапевту они были важны не меньше, чем мне. Таким образом я осмыслял процессы, которые со мной происходили.

Время от времени происходили моменты, когда моя психика не выдерживала и давала сбой. Я утром просыпался и понимал, что сегодня я никуда не пойду. Я называл такие периоды болезнью. И действительно, зачастую я как-то не очень хорошо себя в это время чувствовал. И психика поняла, как нужно ей действовать: когда ей нужно было отдохнуть, она давала сигнал организму, чтобы он заболевал. Но это была не болезнь. И вот почему. Я в такие периоды не хотел отвечать ни на какие звонки, сообщения, и эта болезнь проходила довольно быстро и сопровождалась отвратительным настроением. Это нельзя было назвать в полной мере депрессией, но это, по крайней мере, было симптомом моей усталости. Однажды Чепинога активно готовил меня к конкурсу. А делал он это всегда, как фанатик. Мог заниматься по несколько раз в день. Когда мы ездили с ним на машине в город, где проходил такой конкурс (по-моему, это был Азбест), то он занимался со мной там до самого моего выхода на сцену. И очень сильно за меня переживал. Он действительно хотел сделать из меня крутого пианиста. И когда мы ехали обратно, то я начал чувствовать, что заболеваю. А в тот момент меня уже выселили из общежития, и я жил на съёмной квартире с пацанами из училища. Я шёл в сторону квартиры, и мне было прям реально плохо, так, что я хотел вызвать скорую. Но вызывать скорую не хотелось, потому что это же поднимется шум из-за меня в квартире. Ходить к врачу у меня не было обычая, я вообще боялся больниц и врачей. Думал, что до квартиры я не дойду. Но всё-таки дошёл. Поднялась температура. Я купил какие-то антибиотики и начал их пить. Но мне на следующий день было уже более менее хорошо. Однако я перестал выходить на связь с Чепиногой, совсем не хотелось заниматься на фортепиано и не ходил в училище целую неделю. Закончилось это очередной ссорой с Чепиногой. Это особенно показательная история, потому что моя болезнь особенно ярко была связана с Чепиногой и моими занятиями на фортепиано. Так моя психика реагировала на террор Чепиноги по отношению ко мне. Чепинога совершал террор совершенно с благими намерениями, но это не умаляет его негативного влияния на меня. Я через силу заставлял себя каждый день играть на фортепиано, не было никакого желания и никакого удовольствия этим заниматься.