Там, где Макар пасёт телят

Глава 16. Композиторский путь

На первом курсе училища, на первом же семестре одним из предметов нам, у пианистам, назначили композицию. А преподавательницей по композиции у нас была некая Анна Борисовна Тихомирова. Я этим предметом очень заинтересовался, так как с детства любил сочинять музыку. И этот предмет был для меня шансом неплохо проявить себя, так как на остальных предметах я особо не блистал. Помню, как нам дали задание сочинить фразу, а затем мелодию, и я сочинил красивую мелодию в соль мажоре в романсовом духе. Анне Борисовне мелодия понравилась, но она сказала, что эта мелодия имеет отчётливо слышную аккордовую структуру, и что она напрямую подчинена гармонии, и она предложила сочинить такую одноголосную мелодию, которая бы независима от гармонии. А для той гармоничной мелодии написать фортепианную обработку. Я так и сделал. Я написал одноголосную мелодию, которая стала пьесой для альта, а для той мелодии начал писать различные куплеты с разной гармонизацией. Анна Борисовна настаивала на том, чтобы эта гармонизация была как можно более неожиданной для данной мелодии. Так я дошёл до диссонансов. Ещё на композиции мы изучали основы полифонии строгого стиля, из которых я взял на вооружение идею различных интервалов, как способ создания более устойчивых и менее устойчивых созвучий. После того, как я сочинил фортепианную обработку для той мелодии, то начал сочинять вариации на три интервала. Ещё одним человеком, который увлёкся композицией, был Вася Свиридов. Он сочинял мазурку для фортепиано. Она была с самого начала гармоничной, и Вася совершенно не поддавался провокациям Анны Борисовной, а сочинял так, как он хотел.

Мы с Васей стали оставаться после занятий, чтобы показать свои сочинения Анне Борисовне. Более того, были и такие занятия, когда приходили к Анне Борисовне только мы вдвоём. А на втором курсе, когда курс композиции у нас был закончен, то мы с Васей продолжили ходить к Анне Борисовне на занятия композиции в качестве факультатива. Анна Борисовна была человеком, который умел зажигать своих учеников своими идеями. Конечно, не всех, а только избранных. И я был таким избранным. У неё и до меня, и после меня были такие ученики, которые занимались у неё отдельно от занятий. А она была человеком идейным, и занималась с учениками просто ради энтузиазма, даже не заикаясь по поводу денег за уроки. До меня к Анне Борисовне пробовал ходить Макар, но у него задалось не очень. Существует две точки зрения на причины этого: Анны Борисовна и Макара. Анна Борисовна говорила, что он лентяй, а Макар говорил, что у него своё видение музыки. Выбирайте сами, какой точке зрения верить.

На том самом злополучном плоту, о котором я писал уже несколько раз, мне как раз и пришла идея написать некую обработку баптистской песни для фортепиано. А случилось это так: мы пели очень русскую по своему духу баптистскую песню «Страшно бушует житейское море», и я вдруг познал её красоту, необычность этого дорийского звукоряда именно в одноголосном звучании. Когда я приехал домой, то начал импровизировать на эту тему и постепенно писать музыку. До этого я уже много раз писал обработки для баптистских песен, и сейчас я решил по-новому посмотреть на это. Кроме того, таким образом я видел возможность расширить рамки очень примитивного музыкального оформления баптистских богослужений. Понимая, что просто не пойми какое произведение мне на богослужении сыграть не дадут, я взял в качестве основы хорошо известную баптистскую мелодию. Где-то семестр продолжалась моя работа над этим произведением для фортепиано. Каждый раз Анне Борисовне что-то не нравилось, она находила всё новые и новые идеи для моего произведения, и эта работа стала очень разношёрстной и по стилю, и по форме. А в середине был большой импровизационный эпизод. По художественному наполнению произведение имело некоторые бетховенские мотивы борьбы человека с роком. Самым ярким моментом являлся момент, когда после бури аккордов звучал одноголосный речитатив, как бы голос из морской пучины.

Впервые я исполнил это произведение не в Екатеринбурге, а как раз таки в Исетском. Альберта Гербертовича тогда на богослужении не было, зато были его верные соратники, в том числе Ваня Ремпель, который к тому времени таковым соратником стал. На самом деле многим понравилось это произведение, особенно тем, кто не был воспитан в баптистской культуре. А для тех, кто никогда ничего подобного не слышал, исполнение этого произведения стало шоком. Как я предполагаю, верные соратники Альберта Гербертовича, особенно молодые музыкальные деятели, донесли своему вождю о таком из ряда вон выходящем инциденте. Альберт Гербертович приехал вечером и вызвал меня на «братский совет» (церковную теократию). Он сказал, что сам не слышал музыки, но ему сказали, что это было очень непонятно для многих, кто не искушён музыкой (хотя ко мне подходили как раз таки люди, совершенно далёкие от музыки, а не нравилось это произведение в первую очередь людям, тесно связанным с баптистской музыкой) и предложил такую музыку исполнять на отдельных мероприятиях, на которых бы собирались только музыканты.

После этого мама попросила написать меня музыку на тему «Тихо сгущаются тени» про маму, и я решил выполнить мамину просьбу, хотя, честно, мелодия далеко не была для меня так близка, как мелодия «Страшно бушует житейское море». Тут всё не страшно, а тихо, и не море, а тени. Когда я принёс первый свой набросок на эту тему и показал Анне Борисовне, то она сказала:

- Знаете, Дима, вы стоите гораздо выше этой мелодии. То небольшое вступление, которое вы написали, рядом не стоит с этой блёклой и невзрачной мелодией. Советую вам немного поработать над ней, видоизменить её.

И она показала пример, как можно это сделать. А эту мелодию я знал с детства, и для меня было откровением, что она блёклая, банальная и невзрачная. Я сделал так, как сказала Анна Борисовна. Получился ноктюрн, который я написал гораздо быстрее, чем пьесу на тему «Страшно бушует житейское море», и она получилась более ровной по стилю и выстроенной по форме. Когда я подал записку на кафедру в Исетской церкви, желая исполнить это произведение на фортепиано, то моё участие не объявили. Альберт Гербертович хотел со мной поговорить по этому поводу, но я отговорился тем, что в этот день были похороны сестры моей бабушки и ушёл. Что нового бы он мне сказал?