Там, где мы есть...

1 Глава.

Моё самое первое воспоминание — это жёлтый пластиковый совок и теплое солнце, пригревающее макушку. И песок. Много песка. Он забивался под платьице, набивался в босоножки, и мама потом, дома, ворчала, вытряхивая его на клеёнку. Но в тот момент это не имело никакого значения. Потому что в песочнице на детской площадке царил жесточайший дефицит совков. Был только один. И он был в руках у рыжего мальчика с веснушками, рассыпавшимися по всему носу, как мелкие золотые блёстки.

Я сидела на корточках и с завистью наблюдала, как он деловито и сосредоточенно наполняет свою зелёную формочку, хлопая по ней ладошкой. Мне тоже ужасно хотелось построить кулич, но мой собственный совок куда-то бесследно исчез — то ли его закопали, то ли утащила домой капризная Катька с соседней улицы.

Рыжий мальчик, словно почувствовав мой взгляд, поднял голову. Его глаза были светлыми, прозрачно-серыми, как мокрый камешек.

—Держи, — сказал он просто и протянул мне свой заветный жёлтый совок. Я,не веря своему счастью, взяла его. Пластик был тёплым от его ладони. —Я Ваня, — представился он. — А тебя как зовут?

—Вика, — прошептала я, сжимая в руке драгоценный инструмент.

С этого момента мы не расставались. Наша дружба началась там, в песочнице, под щедрым июньским солнцем, и казалась таким же незыблемым фактом, как то, что трава зелёная, а с неба иногда идёт дождь.

Наш городок был маленьким, все друг друга знали. Его можно было пройти из конца в конец. Центральная улица с двумя магазинами, почтой да старой библиотекой; маленький стадион, где по выходным собирались мужики погонять в футбол; и наша речка, неширокая, но с крутыми, заросшими ивой берегами. И всё. Но для меня это был целый мир. Потому что в этом мире был Ваня.

Он был моим гидом, моим защитником и моей путеводной звездой. Будучи старше на целый год, он чувствовал на себе огромную ответственность. Он водил меня в школу за руку в моём первом классе, хотя сам учился уже во втором. Он учил меня качаться на качелях, отталкиваясь так сильно, что аж захватывало дух, и я визжала от восторга и страха. А когда во дворе появлялась злая собака соседа дяди Коли, Ваня всегда вставал между мной и Шариком, выпячивая худую грудь, и говорил басом: «Не бойся, Вика. Я его сделаю».

Я не боялась. С Ваней я не боялась вообще ничего. Ни темноты в подъезде, ни контрольных по математике, ни высоты. Он был моим личным супергероем в стёсаных кедах и с ржавым ключом на верёвке вместо амулета на шее.

Мы жили в соседних домах, в пяти минутах ходьбы друг от друга. Его мама работала на хлебозаводе и всегда пахла свежим хлебом и ванилью. Моя — бухгалтером в конторе и пахла строгостью, чернилами и духами «Красная Москва». Наши отцы, как и многие в то время в нашем городке, работали вахтами где-то далеко, появляясь дома на неделю-две, пахнущие поездом, чужими городами и усталостью.

Летом мы пропадали с утра до вечера. На речке, где Ваня учил меня плавать, терпеливо поддерживая за живот, пока я барахталась, пугая мальков. В лесу за стадионом, где мы строили шалаши из старых веток и ели кислую щавель, сорванную у ручья. Мы делились друг с другом всем: он отдавал мне шоколадную глазурь с вафель «Артек», а я ему — мягкую серединку от хлеба, которую он обожал. Он рассказывал мне страшные истории про дом с привидениями на окраине, а я, зажмурившись, слушала, вжимаясь в его плечо, и знала, что он меня не выдаст, не испугается и не убежит.

То лето выдалось на редкость жарким, даже речка не спасала — прогрелась насквозь и стала, как парное молоко. Воздух над асфальтом колыхался маревым, а запах пыли и полыни стоял таким густым, что его можно было почти потрогать.

Ваня, как всегда, нашёл спасение. Он явился под моё окно с загадочным и важным видом, каким всегда светился, когда придумывал что-то грандиозное.

—Вика! Иди сюда! — прошептал он, хотя кричать было можно — все взрослые прятались от зноя в прохладе квартир.

—Что? — высунулась я из окна, чувствуя, как раскалённый подоконник жжёт локти.

—В лесу, за ручьём, я нашёл Идеальное Место.

Идеальное Место с большой буквы оказалось полянкой на пригорке, где росла старая, раскидистая ель. Под ней был настоящий зелёный шатёр, куда не пробивалось палящее солнце, а земля была усыпана мягкими, упругими иголками.

—Здесь мы построим шалаш, — объявил Ваня, и в его серых глазах зажёлся огонёк первооткрывателя. — Не какой-нибудь, а капитальный.

Мы таскали старые, обломанные ветки с сосен, длинные прутья ивы, которые Ваня ловко срезал своим перочинным ножиком. Работа кипела. Ваня, как главный инженер, вязал «узлы», вставлял опоры и командовал: «Подержи вот эту!» Я, закусив губу от усердия, выполняла его указания, чувствуя, как по щекам струится липкий смолистый пот, а в волосах путаются хвоинки.

Вдруг небо, до этого ясное и бездонное, потемнело. Сначала где-то далеко глухо пророкотал гром, будто сердитый великан перевернулся во сне. Потом ветер, ещё недавно спавший, резко рванул с места, зашумев в вершинах сосен.

—Дождь будет, — констатировал Ваня, озадаченно глядя на наше почти готовое сооружение. — Сильный.

Мы заторопились, натягивая на каркас охапки папоротника. Но небо не стало ждать. Хлынуло так, будто кто-то опрокинул гигантское ведро. Дождь был тёплым, тяжёлым, он смывал с лица пот и землю, барабанил по листьям с таким шумом, что кричать приходилось прямо в ухо.

— Бежим домой! — взвизгнула я, но Ваня схватил меня за руку.

—Не успеем! Прячемся сюда!

Наш шалаш, который снаружи казался хлипким, внутри оказался удивительно надёжным. Мы втиснулись туда вдвоём, поджав колени. Крупные капли пробивались сквозь крышу лишь в нескольких местах, образуя маленькие лужицы. Воздух пах смолой, мокрой землёй и озоном. Было тесно, темно и… не страшно. Потому что плечо Вани было тёплым и надёжным.

Вдруг он полез в карман своих потрёпанных шорт.

—Держи, — сказал он так же, как тогда, в песочнице, протягивая мне смятый, но сухой кулёк из газеты. В нём лежали две леденцовые карамельки «Дюшес».