Там, где мы есть...

3 глава. Чужая жизнь.

Автобус тронулся, и я перестала дышать. Казалось, если я сделаю хоть один вдох, всё во мне разорвётся на миллионы осколков. Я сидела на самом краешке сиденья, вцепившись пальцами в подлокотник, и смотрела, как платформа, а с ней и вся моя прежняя жизнь, медленно уплывает назад.

Он стоял там, у своего вагона, такой высокий и чуть сутулый, с огромным рюкзаком за спиной. Он не видел меня. Он смотрел куда-то поверх голов, может быть, искал в толпе моё лицо. А я пряталась за грязным окном автобуса, как последняя трусиха. Я не смогла подойти. Не смогла сказать «счастливого пути». Потому что знала — если подойду, расплачусь. Обниму его и никогда не отпущу. А он… он должен уехать. У него там своя, новая жизнь. Без меня.

Всё лето после его отъезда я провела в каком-то оцепенении. Городок, всегда такой шумный и родной, вдруг стал пустым и беззвучным. Без Вани не было смысла идти на речку, потому что некому было учить меня запускать «блинчики». Не было смысла кататься на велосипедах, потому что некому было его чинить. Не было смысла даже выходить из дома.

Я отвечала на его редкие сообщения односложно: «Да», «Нет», «Всё нормально». Он звонил пару раз. Голос у него был весёлый, взволнованный. Он рассказывал про общежитие, про новых друзей, про пары. Я слушала, сжимая телефон в потной ладони, и чувствовала, как между нами вырастает стена. Высокая, кирпичная, и я по свою сторону этой стены остаюсь одна.

В конце августа он написал: «Приезжай как-нибудь на выходные. Погуляем».

Я целый день смотрела на это сообщение. «Погуляем». Как будто мы просто соседи, которые давно не виделись. Всё, что было между нами — все эти годы, все эти взгляды, все невысказанные слова — будто стёрлось. Стало неважным.

Я не поехала.

Вместо этого я с головой ушла в учёбу. Последний, одиннадцатый класс. Нужно было готовиться к экзаменам, выбирать вуз. Я решила, что поеду в Питер. Как можно дальше от этого городка, от этих воспоминаний, от него. Я выбросила наш общий фотоальбом на дальнюю полку шкафа. Перестала ходить мимо его дома. Старалась не думать о нём.

Но мысли, как назойливые мухи, возвращались к одному и тому же. К его глазам. К его улыбке. К тому, как он сказал: «Приезжай».

Однажды, в середине октября, мама спросила:

—Ты что-то с Ваней поссорилась? Он же в соседнем городе, всего три часа езды. Почему ни ты к нему, ни он к тебе?

Я пожала плечами, делая вид, что меня это не волнует. —У него своя жизнь. У меня — своя.

Мама покачала головой, но не стала допытываться. А я поняла, что сказала правду. Пусть и горькую. Наши жизни разошлись. И виновата в этом была я. Я была тем, кто не смог удержать. Кто не смог бороться. Кто просто сбежал, испугавшись боли.

В тот вечер я впервые за долгое время позволила себе выплакаться. Сидела на полу в своей комнате, прижавшись лбом к краю кровати, и ревела. По нему. По нашей дружбе. По тому, что могло бы быть, но не случилось.

А наутро снова надела маску безразличия и пошла в школу. У меня был план. Закончить школу с золотой медалью. Поступить в Питер. Начать всё с чистого листа. И забыть Ваню Соколова. Во что бы то ни стало.

Но иногда, поздно вечером, я всё же брала телефон и листала его страничку в соцсетях. Он выкладывал фотографии. Вот он с новыми друзьями. Вот в аудитории. Вот на каком-то фестивале. Он улыбался. Он был счастлив. Без меня.

И я понимала, что всё сделала правильно. Не поехала. Не стала держаться за то, что уже умерло. Его жизнь пошла вперёд. Пришло время двигаться и мне.

Я закрыла его страницу и открыла сайт с вариантами ЕГЭ. Пора было учиться жить без него. Пусть это и было самым трудным заданием в моей жизни.

Но забыть, как выяснилось, было невозможно. Он был повсюду. В песне, которую играли уличные музыканты — а мы как-то раз стояли и слушали её целый час, не в силах сдвинуться с места. В запахе жареной картошки из столовой — его мама часто её готовила, и он тайком проносил мне целые ломти в кармане. Даже в дурацкой рекламе автомобильного масла по телевизору — потому что он всегда возился с моторами и пах бензином и металлом.

Я стала чаще оставаться одна. Подруги, с которыми мы тусовались компанией, теперь казались мне пустыми и неинтересными. Их заботы — кто с кем встречается, что надеть на дискотеку — вызывали у меня лишь раздражение. Я чувствовала, что переросла их. Или просто ожесточилась. Моё одиночество стало моей крепостью, и я не впускала туда никого.

Единственным светлым пятном были разговоры с бабушкой. Она жила на окраине города, в старом домике с резными наличниками и огромным садом. Я приезжала к ней каждые выходные. Мы пили чай с её фирменным вареньем из сосновых шишек, и она никогда не расспрашивала меня о Ване. Она просто гладила меня по голове и говорила: «Всё наладится, внученька. Всё проходит».

В её доме время текло по-другому — медленно, плавно, пахнуло старыми книгами и сушёной мятой. Там я могла дышать. Там я ненадолго переставала быть Викой, которую бросили, и снова становилась просто Викой — любимой внучкой.

Однажды, в один из таких визитов, бабушка сказала:

—А помнишь, вы с Ваней тут на чердаке мой старый сундук нашли? Устроили там себе штаб.

Я поморщилась. Ещё бы не помнить. Мы проводили на том чердаке целые дни, представляя себя пиратами или исследователями космоса.

—Помню, — буркнула я.

—Он тебе тогда мой старый компас отдал, помнишь? Говорил: «Вике нужнее, она у нас путешественница».

Помню, тот день пах пылью и грозой. Мы с Ваней, спасаясь от летней духоты, прокрались на чердак бабушкиного дома. Это было наше королевство, полное загадок и сокровищ. Лучи солнца, пробиваясь сквозь щели в шиферной крыше, выхватывали из полумрака летающие частицы пыли, похожие на золотую пыльцу.

Именно в тот день мы, отодвинув тяжёлый рулон старого линолеума, наткнулись на него. Бабушкин сундук. Не сказочно-резной, а обычный, обитый жестью, но для нас он был хранилищем тайн. С глухим стоном крышка поддалась, и нам открылось дыхание прошлого — сладковатый запах нафталина, сушёной полыни и старой бумаги.