Там, где мы есть...

4 глава. Бегство. Ваня.

Первый год в университете прошёл в каком‑то тумане — словно сквозь дымку сна, где реальность то и дело расплывалась, уступая место иллюзиям. Сначала был чистый, незамутнённый кайф: свобода, о которой я мечтал все школьные годы. Никто не стоит над душой, не проверяет дневники, не требует отчётов о том, где ты и с кем. Можно гулять до рассвета, возвращаться, когда захочешь, валяться в постели до обеда, есть что попало и не отчитываться ни перед кем.

Я окунулся в эту новую жизнь с головой. Ночные посиделки в общаге, первые вечеринки в незнакомых квартирах, случайные знакомства, смех до боли в рёбрах, разговоры ни о чём и обо всём сразу — всё это казалось волшебным, будто я наконец‑то попал в ту самую взрослую жизнь, о которой так долго мечтал. Новые лица, новые истории, новые возможности. Я чувствовал себя живым, настоящим, свободным.

Но эйфория, как и всё в этом мире, не могла длиться вечно. Постепенно пелена спала, обнажив то, что я старательно загонял вглубь, прятал за шумом вечеринок и новыми знакомствами — тоску по дому. Точнее, не по дому как таковому, а по одному конкретному человеку. По Вике.

Я пытался звонить. Сначала она брала трубку. Её голос звучал отстранённо, холодно. Ответы были короткими, односложными: «Да», «Нет». Я спрашивал, как дела, она отвечала: «Нормально». Я говорил, что скучаю, она молчала. Потом и вовсе перестала брать трубку.

В соцсетях она почти не появлялась. Её профиль был словно заморожен — ни постов, ни сторис, ни лайков. Лишь аватарка напоминала о ней: фото с выпускного, где она в белом платье, с распущенными тёмными волосами, смотрит куда‑то вдаль, а в глазах — смесь радости и тревоги.

Декабрь. Город залили неестественно яркими гирляндами, и от этого тоска стала только острее. Она грызла изнутри, особенно по вечерам, когда я возвращался с пар в свою общагу. В комнате пахло чужими носками, дошираком и одиночеством.

Все эти пары на улицах, смеющиеся, держащиеся за руки... Раньше я бы и не заметил. А теперь смотрел на них и злился. Злился на их счастье, на их общие шарфы и на то, что у меня нет здесь тебя.

Учёба стала каким-то бессмысленным забегом. Я вгрызался в конспекты, потому что больше мне нечего было делать. Писал формулы, а на полях автоматически вырисовывались твои рожицы. Слушал лекцию по сопромату, а сам думал, как бы ты над этим посмеялась. Ты бы обязательно нашла что-то смешное в слове «деформация».

Мой сосед Серёха — он, кстати, норм пацан — всё уговаривал куда-нибудь сходить. «Вань, да раскройся ты! Девочек тут полно!». А я не хотел «раскрываться». Все эти местные девчонки казались мне какими-то... ненастоящими. Слишком яркими, слишком громкими. И пахнут не твоими духами, а чем-то чужим и приторным.

Я звонил тебе. Слушал твой голос, который стал каким-то ровным и отстранённым, как замёрзшее озеро. И слова застревали в горле. Хотелось сказать: «Знаешь, как я скучаю? Знаешь, что тут всё не так?». А вместо этого получалось какое-то дурацкое «ну, дела нормально, сессия скоро».

Новый год мы встречали в общаге. Был шум, гам, дешёвое шампанское. Все орали, обнимались. А я сидел у окна, смотрел на чужое небо, где не было наших звёзд, и ждал, когда уже всё закончится. Ровно в полночь все побежали друг друга поздравлять. Телефон разрывался от сообщений. А я набрал твой номер. Но ты не взяла, а потом и вовсе отключила телефон.

И вот сейчас, после праздников, самое поганое. Все разъехались, в общаге — мёртвая тишина. Я один в этой дурацкой комнате. И эта тишина звенит в ушах. Звенит так, что хочется кричать.

Однажды я заметил изменения: на её странице появился новый статус — «Студентка СПбГУ». Я понял всё без слов. Питер. Три тысячи километров. Это было громче любого крика. Это было её «прощай».

Летом я приехал в родной город на несколько дней. Я не мог смириться. Не мог принять, что всё закончилось вот так — без объяснений, без последнего разговора, без шанса что‑то исправить. Я писал ей сообщения — они оставались непрочитанными. Я пытался встретиться — она избегала. Я стоял у её дома, ждал часами, но она так и не вышла. И тогда я уехал.

Я пытался заглушить боль новыми знакомствами. Ходил на свидания — с Леной, с Ирой, с Олей. Они были милыми, весёлыми, умными. Лена любила кино и могла часами обсуждать режиссёрские приёмы. Ира играла на гитаре и пела бархатным голосом. Оля обожала путешествовать и рассказывала о своих приключениях так живо, что я почти чувствовал запах экзотических специй и шум прибоя.

Они смеялись моим шуткам, смотрели на меня с интересом, иногда — с восхищением. Они были рядом, когда мне хотелось поговорить, и молчали, когда я нуждался в тишине. Но когда я целовал их, то закрывал глаза и представлял себе другое лицо. С тёмными волосами и серьёзными глазами, в которых всегда читалась невысказанная мысль.

Я вспоминал, как Вика сидела на подоконнике в нашей школе, поджав колени к груди, и смотрела в окно, задумавшись о чём‑то своём. Как она смеялась, когда я рассказывал ей глупые анекдоты, и как серьёзно слушала, когда я делился своими мечтами. Как она всегда знала, когда мне нужна поддержка, даже если я молчал.

В конце концов, я перестал мучить и себя, и их. Я понимал, что не могу дать им того, чего они заслуживают — искренности, настоящей привязанности. Я был словно сломанная игрушка, которая пытается работать, но механизм внутри неё уже не тот.

Учёба давалась легко. Двигатели, чертежи, схемы — всё это было логично, предсказуемо, подчинено чётким законам. В отличие от женского сердца. В отличие от моих чувств.

Я с головой ушёл в учёбу. Проводил вечера в библиотеке, разбирая сложные задачи, или в лаборатории, собирая модели. Я стал одним из лучших на потоке. Преподаватели хвалили, пророчили блестящее будущее, предлагали участие в проектах. Я получал стипендии, грамоты, похвалы.

Но внутри я чувствовал себя пустым. Будто я робот, которого запрограммировали на успех, но забыли вставить душу. Я выполнял все задания, отвечал на вопросы, защищал проекты — и всё это без настоящего интереса. Это было просто действие, механическое движение, лишённое смысла.