Там, где мы есть...

7 глава. Семь дней.

Неделя пролетела как один долгий, насыщенный, теплый день. Каждое утро Ваня стучался в дверь с двумя стаканами кофе и свежей выпечкой. Мы завтракали, строили планы на день, а потом отправлялись по бабушкиным делам.

Он был моей скалой. Без него я бы захлебнулась в бумагах, нотариусах и бесконечных звонках. Он говорил с юристами своим уверенным, спокойным тоном, возил меня по инстанциям, носил тяжёлые коробки с книгами, которые мы решили отдать в библиотеку.

После обеда, когда основные дела были сделаны, мы позволяли себе забыть о грустном. Мы гуляли. Просто шли по знакомым улицам, и он показывал мне, что изменилось.

— Смотри, тут теперь кофейня, — говорил он, указывая на бывший гастроном.

—Неужели в нашем городе появилась кофейня? — удивлялась я.

—Ага. И даже приличная. Хочешь, зайдём?

Мы заходили. Сидели за столиком у окна, пили капучино, и он рассказывал о своих мастерских. О том, как начинал с одного гаража, как первые месяцы работал практически в одиночку, как чуть не прогорел, но выстоял. Я слушала и любовалась им. Он вырос не просто в мужчину. Он стал сильным, уверенным, знающим себе цену. И в то же время в его глазах, когда он смотрел на меня, оставалась та самая мальчишеская нежность.

Однажды он повёз меня в свою главную мастерскую. Она оказалась не в том полуразваленном гараже, а в солидном здании на выезде из города. Чисто, просторно, пахнет краской и новым железом.

— Хозяин в здании! — крикнул кто-то из механиков, завидев Ваню. Тот лишь отмахнулся,но я увидела, как его щёки слегка порозовели. Он провёл мне небольшую экскурсию, и я видела, с каким уважением на него смотрят работники. Это был его мир. Мир, который он построил сам.

Вечера мы проводили в бабушкином доме. Я пыталась готовить, он помогал. У нас получалось не всегда съедобно, но мы смеялись над своими неудачами. Потом мы сидели в гостиной, включали старый проигрыватель с пластинками бабушки и разговаривали. Говорили обо всём на свете. О книгах, о музыке, о политике, о смысле жизни. И с каждым таким разговором я открывала его для себя заново. Это был уже не тот мальчик, которого я знала. Это был взрослый, сложившийся человек, с твёрдыми принципами и добрым сердцем.

Он ни разу не попытался меня поцеловать или как-то перейти грань дружбы. И я была ему за это благодарна. Нам нужно было время. Заново научиться доверять друг другу. Прощупать почву под ногами.

В один из вечеров, когда мы разбирали бабушкины письма, я нашла конверт с моим именем. Бабушка написала его незадолго до смерти.

«Моя дорогая внучка, Если ты читаешь это письмо, значит, я уже отправилась в своё последнее путешествие. Не грусти обо мне слишком сильно. Я прожила долгую и, в общем-то, счастливую жизнь. И вот о чём я хочу тебе сказать. Я видела, как ты прячешь свою боль. Как убегаешь от самой себя. Но, родная моя, от себя не убежишь. Настоящее счастье — не в далёких городах, а в мире в собственной душе. И иногда оно гораздо ближе, чем кажется. Прячется в знакомых улочках, в запахе сирени за окном и в глазах человека, который смотрит на тебя так, как будто ты — его единственное сокровище. Будь смелой. Разреши себе быть счастливой. Разреши себе любить и быть любимой. Твоя бабушка, которая всегда с тобой».

Я не смогла дочитать до конца. Слёзы застилали глаза. Ваня, увидев моё состояние, тихо подошёл, взял у меня из рук письмо, прочитал его и молча обнял меня.

— Она была очень мудрой женщиной, — прошептал он.

—Она видела всё, — всхлипнула я. — Она знала, что я вернусь.

—Она надеялась, — поправил он. — Как и я.

В последний вечер моей недели мы сидели на крыльце и смотрели на звёзды. Было прохладно, и он накинул мне на плечи свою куртку. Она пахла им – бензином, деревом и чем-то неуловимо родным, таким знакомым с детства, что у меня сжалось сердце. Этот запах был таким же тёплым и надёжным укрытием, как и его широкие плечи.

— Завтра уезжаешь? — тихо спросил он. Я кивнула,не в силах вымолвить ни слова. В горле стоял ком, горячий и колючий. Возвращаться в Питер… Мысль об этом, ещё недавно такая желанная, символ свободы и новой жизни, теперь вызывала лишь глухую, ноющую тоску. Там были шумные проспекты, а здесь – тишина, нарушаемая только стрекотом сверчков. Там – стекло и бетон, а здесь – его куртка на моих плечах.

— У тебя там жизнь, Вика. Бизнес. Будущее, — сказал он, и в его голосе не было упрёка. Только констатация факта. Горького, но неизбежного.

— Да, — с трудом выдохнула я, глядя на тёмный контур яблони в бабушкином саду. — Будущее.

Оно вдруг представилось мне не яркой картинкой из глянцевого журнала, а чем-то туманным и безликим. А вот настоящее, эта прохладная ночь, эти звёзды, которые мы когда-то считали вместе, лёжа на этом же старом половике, и его рука, накрывающая мою – было единственной реальностью, которая имела значение.

Он взял мою руку, переплел свои пальцы с моими. Его ладонь была тёплой и шершавой, я чувствовала знакомые мозоли от инструментов. Эта рука могла чинить сломанные моторы и так же бережно держать мою, и в этом был весь он.

— Я не буду тебя держать. Я обещал, — его голос прозвучал очень тихо, почти шёпотом, словно он боялся спугнуть хрупкое равновесие, установившееся между нами.

— Я знаю, — прошептала я в ответ. Я знала. И в этом была вся трагедия и вся красота этого момента. Он отпускал меня, потому что любил. А я уезжала, потому что… потому что должна была убедиться, что это не сон. Что моё место действительно здесь.

Мы сидели в тишине, слушая, как в саду стрекочут сверчки, будто вели свой неторопливый вечный разговор. И в этой тишине было больше слов, чем во всех наших разговорах за эту неделю. В ней было прощение за семь лет молчания, надежда на то, что впереди ещё что-то есть, и горьковатая радость от того, что мы вообще смогли снова вот так, просто сидеть рядом. Прошлое было прожито и отпущено, как тот самый автобус, что увёз его когда-то. Будущее висело в воздухе, неопределённое, но уже не пугающее, потому что теперь, куда бы я ни поехала, я знала – есть место, куда можно вернуться.