Там, где падают звезды

Глава 4

"Я возвращался на ее улицу снова и снова. Проходил мимо дома, замедливая шаг и косясь в сторону забора. Слышал, как во дворе ходят, переговариваются, гремят ведрами и стучат молотком. Крепкое хозяйство, надо полагать. И дом добротный. В палисаднике растет сирень, а вокруг нее ирисы… Много ирисов… От их запаха у меня сладко щемит в груди, мысленно рисуя образ той, что завладела моим сердцем всего лишь за минуту. А может, и того меньше.

Мать словно почувствовала, что со мной происходит нечто неправильное с ее практической точки зрения. Допускала ли она, что я влюбился? Говорить об этом с ней я не имел ни желания, ни смысла. Она так уверена в моей исключительности, что можно заранее предугадать, чем обернется этот разговор. Меня ждет прекрасное будущее, я талантлив и умею учиться. И я должен очень хорошо учиться, чтобы стать человеком. Человеком с большой буквы и большими возможностями. Я не имею права растрачивать себя на каких-то глупых провинциалок. И тот факт, что мы сами живем здесь, не имеет значения. Важно только то, что ждет меня впереди.

Я не знал своего отца, он умер, когда мне было всего несколько месяцев. И мать никогда больше даже не посмотрела в сторону других мужчин. Это была настоящая любовь. По ее словам, мой отец был самым прекрасным и достойным человеком, перед которым она преклонялась. И рядом со мной должна была быть именно такая женщина: самоотверженная, образованная и достойная. А не какая-то выскочка, выросшая на грядках..."

Надя шмыгнула носом и потерла ухо. Затем развернула платок и повязала его, обернув вокруг шеи. Рука ее потянулась к пакету с ватрушками.

"…Как оказалось, Ирис жила с отчимом и мачехой. Представьте мое изумление, когда я узнал, что и такое тоже бывает. Ее мать то ли спилась, то ли еще что, неважно. Хотя сейчас я понимаю, что это важно на самом деле, но тогда я просто удивился. Все же мне, изнеженному заботой и любовью стольких женщин в семье, не приходилось задумываться, что может быть как-то иначе.

Все эти подробности я собирал по крохам, пока слонялся вокруг ее дома, следовал за высокой женщиной, ее мачехой, в магазин, прислушивался к тому, о чем она говорит, стоя в очереди, с болтливой соседкой. У нее был и свой сын, на год старше Ирис. Да, разумеется, имя моей визави было совсем другим, но я намеренно упускаю его, потому что оно было слишком обычным, примитивным. Таким, что вызвало у меня отторжение и даже некоторую оторопь. Нет, только Ирис!

Что еще я узнал? Собственно, не так уж много, но самое важное: ее не любили...

И вот тогда я решился признаться ей в своих чувствах. Но решить не значит сделать. Меня колотило в нервном ознобе, стоило мне подумать о том, как это будет. Мучительно подбирая слова, каждый раз я откладывал свое признание и прятался, стоило ей выйти из дома..."

Откусив от ватрушки, Надя заметила голубя и бросила кусочек в его сторону. Сразу же налетели другие птицы и, чтобы никого не обидеть, она выела творожную сердцевину, а остальное растерла в ладонях и высыпала на тротуар. Через несколько минут, когда половина уже была склевана, непонятно откуда вылетела мелкая собачонка и кинулась прямо в птичью стаю.

– Эй, ты кто? – хлопнула в ладоши Надя, желая отогнать псинку, но голуби уже взлетели, а собачонка радостно завиляла тонким длинным хвостом. – Ты такса, что ли? – Надя склонила голову, рассматривая вытянутое тело коричневого окраса с белой манишкой, короткие лапки и висящие уши. – Да ты мальчик! Иди ко мне!

Но пес потрусил дальше, не удостоив Надю ответом, зато ветер донес до нее блеющее пение:

– Из поле-е-ей уносится печа-а-аль, из души уходит прочь тревога! Впереди-и у жизни только да-аль, полная наде-е-ежд, кхе-кхе, людских доро-о-ога!

Надя обернулась и увидела того самого дедка по фамилии Симаков. Тот брел по дорожке, чуть приволакивая правую ногу и напевая известный мотив.

– И снова здравствуйте, – не удержалась Надя, отряхивая полы пальто от крошек.

Старик остановился и, склонив голову, «щелкнул каблуками».

– Мое почтение, мадам!

– Мадемуазель.

"Неужели выпил? – ахнула она про себя. – Конечно! Песни поет, подобрел и меня, кажется, совсем не помнит…"

– А я только что из музея, – «жирно» намекнула она. – Очень мне история про молодого помещика понравилась. Ну, то есть, конечно, не то, что он застрелился, а что любил свою избранницу больше жизни.

– Это да, – кивнул старик. – Благородный век, горячие сердца. Нынче все по-другому.

– Присаживайтесь, – Надя похлопала по скамейке. – Расскажите что-нибудь интересное. Меня зовут Надежда Николаевна. Я живу в «Ярославне». Это гостиница…

– Да знаю я, – со вздохом отмахнулся старик и суетливо потоптался на месте. – Все продается, все покупается…

– Так уж и все? Но разве лучше было бы, если усадьба пустовала?

– А мне что, пущай! Раньше-то в ней вообще склад был... Говорят, не представляет культурной ценности. Изверги!

– Ну вот, теперь там гостиница. И все довольны.

– Так уж и все, – фыркнул старик. – Лично я не доволен. Кое у кого руки загребущие, на святое зарятся!

– Вы про что?

– Да про хозяев этой вашей гостиницы. Желают они, видите ли, приобрести портрет и вещи Облезовых в нашем музее. Видано ли дело!

– Ну, тут я могу их понять. Все-таки усадьба-то принадлежала Облезову.

– И что? Теперь то, что осталось, принадлежит народу. Пусть на аукционах покупают. Флаг им в руки!

Заметив книгу, Симаков склонился, пытаясь прочесть название. Надя развернула томик, облегчая ему задачу.

– Кхм, – поиграл бровями старик. – Из современных, что ли?

– Да не совсем. Конец прошлого века. Детектив.

– М-да. И как, интересно?

– Ну, такое… пока не поняла. Но он ее любит. В смысле, герой…

– А вы считаете, что смысл любви в героизме? Однако…

– Нет, я имела в виду… Хотя… – Надя задумалась. В чем-то Симаков был прав. Определенно, что-то героическое во всем этом есть.