Там, где плачут камни Том I

Глава 23

Симера. Полдень после пожара. Дорога в Конак

---

Дорога вилась серой лентой меж высохших холмов, то взбираясь на плечи каменных гряд, то ныряя в пыльные лощины. Солнце палило безжалостно — воздух дрожал, будто над раскалённым железом; лошади, понурив головы, вязли шагом, тяжело переставляя копыта. Пот стекал по спинам всадников солёными ручьями, кожаные ремни натирали до крови. Пыль тянулась над отрядом Османа густым, удушливым шлейфом, лезла в рот и глаза, оседала на усы и ремни, делая всех одинаково серыми, словно мертвецов.

Добыча — жалкая: две скрипучие телеги с медью, потрёпанными тюками ткани и полупустыми бурдюками масла да две заплаканные девушки на сене, что съёжились от страха и солнца. Остальное осталось в Симере — зола, дым и стоячие стены без крыш, чернеющие на горизонте, как обглоданные кости.

Осман ехал впереди, хмурый, будто скала на ходу. Пыль въелась в морщины, превратив лицо в маску; губы сжаты в тонкую, злую линию. Он резко обернулся — хрустнуло седло, конь фыркнул от неожиданности.

— Слышишь, Джемаль… — голос у него был хрипловат от пыли. — Твоя наводка вроде верная, а ушли почти ни с чем. — Он бросил слова вполголоса, но так, чтобы услышали и задние всадники. — Две девки — и пыль. Чем делить добычу? Что я людям скажу?

Он осадил коня, сухо сплюнул в сторону. Слюна тут же исчезла в раскалённом песке.

— Как они ушли раньше нас? Кто их предупредил?

Джемаль подвинулся ближе — его конь танцевал на месте, чуя настроение хозяина. Он поводил плечом, сбрасывая пыль с бурнуса, глянул исподлобья тёмными, как дёготь, глазами:

— Есть мысль. Когда гнал Элину по окраине, краем глаза заметил — по краю поля мелькнула лошадь. Тогда не придал значения… — Он помолчал, прислушиваясь к цокоту копыт позади. — Теперь понимаю: это был Алтай. Лошадь Али я узнаю с полверсты — вороная масть, белая звезда на лбу. Значит, Али был в Симере раньше нас. Он их предупредил.

— Думаешь, он теперь за них? — в голосе Османа звякнул металл, как о край ножен. Пальцы сами потянулись к рукояти.

— Он — за жену, — ровно ответил Джемаль, но в уголках глаз мелькнули довольные искорки. — А это для нас одно и то же. Он выбрал сторону.

Повисла тяжёлая пауза. Ветер, горячий как дыхание печи, гонял по обочинам сухие стебли травы, словно разметанную солому. Где-то вдали закричал коршун — протяжно, зловеще. Осман смотрел прямо перед собой, но челюсть у него ходила, перемалывая злость.

— Тем лучше, — медленно сказал он, как бы пробуя слова на вкус. — Легче держать на привязи того, у кого есть что терять.

Он кивнул сам себе, уже прикидывая, где сжать, где отпустить, как охотник, наметивший добычу.

— В Конаке его дом, — подтвердил Джемаль, и голос его стал мягче, опаснее. — Жена, девчонки. И этот греческий мальчишка, которого он приютил. Если идти всем отрядом — деревня заметит, поднимут крик. — Он провёл языком по пересохшим губам. — Я пойду один. Тихо войду — и выведу её. Остальных догоните — как тень.

Осман поднял взгляд — в карих зрачках сухо блеснула пыль и что-то хищное, терпеливое.

— Иди. Мы подтянемся следом, но не будем маячить. Сделаешь — получишь награду. Хорошую.

— Я делаю не ради денег, — усмехнулся Джемаль коротко, без улыбки в глазах. Шрам на щеке побелел. — У меня с ним счёт. За сегодня. За прошлый раз. За всё.

Он пришпорил коня — тот рванул с места, взметая пыль, — и растворился в колышущемся мареве, оставив после себя глухую тишину, где слышно было только напряжённое сопение лошадей, поскрипывание седёл да редкий лязг стремени о железо.

Осман повёл колонну по низинам, разбив людей на небольшие связки: двое здесь, трое там — чтобы с дороги их не видели и пыль не выдала раньше времени. Он любил, когда охота шла без лишнего шума. Как волк, который знает — терпение дороже спешки.

---

«Село Конак. Полдень»

---

В селе Конак стоял сухой полдень — из тех, когда тени под ногами выглядят вырезанными острым ножом, а воздух пахнет нагретой землёй и созревающим зерном. У колодца негромко спорили женщины, чей ковш первее — голоса плыли мирно, по-домашнему; где-то ближе к саду глухо отзывался ткацкий челнок, отбивая равномерный ритм; на переулке старик починял упряжь и, не задумываясь, тянул вполголоса протяжную мелодию — про дальние дороги и возвращение домой.

Жизнь шла своим тугим, неторопливым ходом. Пахло хлебом из печей, сушёными травами под навесами, лошадиным потом и речной свежестью. В тени виноградника дремал рыжий кот, изредка подёргивая ухом, отгоняя мух.

У речной отмели, где вода была мелкой и тёплой, трое детей строили крепость из мокрого песка. Яша — работал сосредоточенно, словно зодчий: ладонью срезал стену и прижимом ребра ладони ровнял верх, тонкой палочкой процарапывал аккуратные зубцы. А Зейнеп и Айше, подобрав подолы, наблюдали так близко, что их дыхание обдувало песчаные башни, будто от этого зависела прочность всего замка.

— Якуп… можно потрогать замок? — несмело спросила Зейнеп, вытягивая тонкий пальчик к крыше главной башни. В голосе звенела детская жадность до чуда.

За него ответила Айше — быстро, горячо, как старшая сестра:

— Не смей! Сломаешь всё! Он так долго строил!

Зейнеп испуганно отдёрнула руку, длинные ресницы задрожали от обиды. Яша поднял голову, улыбнулся — так, как улыбаются только дети, когда хотят утешить:

— Можно. Только аккуратно… вот здесь, по крыше. Осторожно, как будто это хлеб ещё горячий из печи.

Зейнеп едва коснулась песчаной вершины кончиком пальца и прошептала, словно загадывая желание:

— Я тоже такой хочу… С двумя воротами. И чтобы папа проходил — не наклоняясь.

— Построю! — важно сказал Яша, уже представляя будущий замок. — Только нужен целый мешок песка и палка подлиннее — мост делать. И флажок на башню!

— У папы есть! — оживилась Зейнеп, захлопала в ладоши. — Я у него попрошу! Он скажет «ладно», если ты поёшь ему песню про белого коня.