Там, где плачут камни Том I

Глава 24

Конак. После прибытия Наиры

---

Наиру внесли в дом вчетвером: Фатима держала под плечи, Яша — под ноги, девочки распахивали двери и отодвигали всё с дороги. Уложили на наскоро сложенную постель из тюфяка и свёрнутых попон — бережно, как хрупкую птицу с переломанным крылом.

В избе было полутемно: узкая полоска света пробивалась через щель ставни, цеплялась за пылинки и оседала тусклым серебром на лавке у стены. В печи тлели угли, пахло дымом и кониной. За стеной Алтай тихо бил копытом, словно подбадривал.

Фатима держала ладонь Наиры — тёплую, но пустую, в которой не осталось сил сжимать в ответ. На столике из некрашеных досок стоял маленький глиняный ковшик; по стенке стекала тонкая струйка воды.

Яша вбежал из сеней, тяжело дыша; поставил рядом второй ковш, смочил уголок холщовой тряпки и бережно провёл по вискам Наиры. От воды на коже осталась чистая полоска — и едва заметная дрожь.

— Он… спас меня, — прошептала Наира, протягивая пальцы к стене, за которой стоял Алтай. — Сам нашёл дорогу. Я не держала поводья… он просто нёс меня домой.

Фатима погладила её по плечу — долго, ровно, как гладят ребёнка. В глазах у неё пряталась тревога; она втиснула её поглубже, чтобы не разлить перед детьми.

— Ты видела моего Али? — спросила она негромко, и голос предательски треснул. — А мои… успели уйти? Что с Симерой?

Наира прикрыла глаза, и по лицу прокатилась судорога памяти.

— Мы были в лесу… — проговорила она медленно, как будто аккуратно вытаскивала занозы из самой глубины. — Их крики… псы. Элина остановилась, сказала: «Беги». Я бежала. Камни, ветви, воздух режет… упала. Темнота. А проснулась уже на Алтае. Он шёл один. Деревня… сожжена. Мама… — голос сорвался.

Слёзы выступили внезапно, крупные, горячие; на полотне её платка проступили тёмные круги. И потом — рыдания, тяжёлые, как удар лопаты по сырой земле.

Фатима прижала её к себе, вбирая это горе, как будто могла забрать часть на себя. Плечо у Наиры вздрагивало, волосы путались в пальцах; где-то в углу настойчиво тикал маленький настенный будильник — смешной, неуместный.

— Тише, милая, — шептала Фатима. — Сначала поешь, потом ляжешь. Сила вернётся.

Она сунула в печь ухват, подтянула горшок с похлёбкой, плеснула в пиалу, дунула. Наира отпила чуть-чуть; дыхание стало ровнее, взгляд — осмысленнее. Поднялась, держась за стену, и медленно ушла в комнату — не спать, а просто лечь горизонтально, унять качающуюся землю под ногами.

Фатима осталась посреди избы. Провела ладонью по лицу, смахнула солёный след у виска. Мысли складывались быстро, почти без слов: Али нет. Наира едва держится. Дети — беззащитны. Осман не отступит.

Мустафа — в версте отсюда. Надо звать. Сейчас.

Она накинула на плечи накидку, подняла с лавки ключи, сунула за пояс нож — и шагнула к двери. Рука легла на засов — и застыла.

Снаружи вначале был только шорох. Потом — мерный стук подков по булыжнику. Размеренный, как удары молота. Фатима почувствовала, как холодеет затылок.

Из-за поворота показался всадник на рыжем коне: свободная одежда хлопала на ветру, рука лежала на рукояти кнута, лицо — до боли знакомое.

Джемаль.

По спине медленно протянулся холод. Он должен был быть в Эрзеруме. Должен. Но ехал он сюда — легко, почти лениво, как в своё место.

Подъехал вплотную, осадил коня, глянул прямо, не моргая:

— Собирай детей, Фатима. Меня послал Али. Он скоро будет. Осман близко. Нужно уходить.

Слова были правильные. Голос — тоже. Но в нём звенела пустота, как в медном ковше. Фатима прищурилась.

— Где остальные? Где Мустафа? — спросила спокойно.

— Уже с ним, — отрезал Джемаль. — Шевелись. Времени нет.

Он чуть-чуть повёл коня вбок, будто собираясь уже разворачиваться, — рассчитывал, что она побежит собирать узлы. Но Фатима не шевельнулась. Внутри кто-то тихо, упрямо сказал: «Ложь».

Она всмотрелась в его лицо — в блеск глаз, в тонкую складку у рта, в нетерпение, которое он не мог спрятать.

— Ты врёшь, — произнесла она тихо, без крика. — Али пришёл бы сам. Ты — предатель. И трус. Я с тобой не пойду.

Лицо Джемаля перекосило. Он соскользнул с седла, два быстрых шага — и удар ладонью. Воздух взорвался в ухе, земля качнулась: Фатима упала на колени. Во рту — металлический привкус. Сквозь пелену боли она увидела приоткрытую дверь — там, в комнате, девочки. Если он войдёт...

Она встала на локти, разворачиваясь навстречу.

Джемаль навис, схватил за ворот платья; грубые пальцы, впившиеся в ткань, резкий рвущий звук, голая ключица в прохладном воздухе. Запах перегара, пота и злости.

— Теперь поймёшь, кто здесь хозяин, — прошипел он.

— Оставь! Али найдёт тебя! — крикнула она, упираясь, вырываясь, царапая ногтями его запястье.

— Али? — коротко, зло рассмеялся он. — Он уже ничего не сделает. А ты — будешь моей. Рабыней. Поняла?

Он дёрнул сильнее, ткань пошла по шву.

И в этот момент воздух над двором лёгко щёлкнул.
Выстрел.
Джемаль дёрнулся, будто споткнулся о невидимый порог; на спине расплывалось тёмное пятно. Он медленно повернулся — не веря, что это с ним.
На пороге, упершись ногами, стоял Яшка с тяжёлой двустволкой.
Яша видел, как Джемаль рвёт на Фатиме платье. Ещё недавно он бы замер, спрятался — как прятался всегда. Но сейчас это была его мама. Его семья.
Руки сами подняли ружьё.
Дуло дрожало, но взгляд был прямой и жёсткий.
— Уйди от неё! — крикнул он, сорвавшись голосом.
Джемаль сделал шаг — ещё один.
Палец нажал на курок.
Хлопок. Джемаль качнулся, схватился за грудь, сделал ещё полшага — и рухнул навзничь, распластав руки

На секунду всё стихло: даже Алтай перестал переступать копытом. Потом мир вернулся — ветер, тикание часов, далёкий собачий лай.

Яша стоял, сжимая ружьё. Руки тряслись так сильно, что стволы стучали друг о друга. Он смотрел на тело — на тёмное пятно, расползающееся по земле, — и не мог поверить, что это он. Его палец. Его выстрел. В животе скрутило, к горлу подкатила тошнота.