Там, где плачут камни Том I

Глава 25

Деревня Конак. Дом Мустафы. Час спустя

---

Фатима шла по пыльной дороге к дому Мустафы и слышала собственное сердце — короткие, колючие удары где-то в горле. Каждая кочка отзывалась болью в ступнях, каждая тень могла скрывать людей Османа. Пот стекал по спине, делая рубаху липкой и тяжёлой. Во рту пересохло так, что язык казался куском войлока. Она знала: времени мало. После Джемаля сюда могут прийти другие. Но сидеть и ждать — значит отдать детей и Наиру судьбе. Надо собрать людей Али. Надо успеть.

В голове крутилась одна мысль: «Если Мустафа откажется — всё кончено». Других людей, готовых взяться за оружие, в округе не осталось. Кто-то ушёл с русскими, кто-то бежал в горы, остальные просто исчезли, как дым. Али всегда говорил: «В беде узнаёшь настоящих друзей». Но что, если настоящих друзей просто не существует?

Дорожка петляла меж огородов. На жердях сизо-серым трепетом висело выстиранное тряпьё, в арыке сонно блестела вода. Собаки на дворах тявкали лениво и тут же стихали: жара придавила голоса к земле. За изгородью, в черёмуховой тени, кто-то ровно стучал — будто по пустому ведру. Фатима ускорила шаг.

Двор Мустафы встретил её гулом спешки. У ворот стояла низкая телега; на дно уже уложили мешки с мукой, узлы с одеждой, тонкий матрас, сверху — кованый котёл и деревянный ларь с кулями зерна. Всё это богатство — накопленное годами, каждая вещь выбранная и сбережённая — теперь превратилось в поклажу беженцев.

Жена Мустафы, худая женщина с усталыми глазами, держала за руки троих детей: старший мял в ладони войлочную шапку и то и дело оглядывался на отца, словно ждал команды бежать. Средний сосал палец и косился на телегу — может быть, не понимал, зачем все их вещи лежат на улице. Младшая прижималась животом к материнской юбке и молча глядела в пыль, но время от времени её нижняя губа предательски дрожала.

«Они ещё дети, — подумала Фатима. — Они не знают, что такое война. Не знают, что иногда приходится выбирать между честью и жизнью». И тут же, с горьким привкусом во рту: «А я-то знаю?»

Сам Мустафа, в потной рубахе, стягивал ремнём тюк так, что ходили жилы на шее. Движения его были резкими, нервными — руки того, кто торопится и боится одновременно. Услышав её голос, он обернулся медленно, будто каждый поворот головы причинял боль.

— Мустафа! — Фатима почти побежала. — Куда ты собрался? Али в Симере, Джемаль предал нас. Надо поднимать людей!

Взгляд Мустафы скользнул мимо, на дорогу, потом снова на неё. В нём не было ни растерянности, ни злобы — только вбитая в кости усталость. Усталость человека, который слишком много раз выбирал между плохим и ужасным.

— Прости, Фатима, — сказал он негромко, и в голосе прозвучало что-то окончательное. — Мы уходим. Русские уже у Трапезунда, греки и армяне в горах… Осман бесится, как бешеная собака. Тут нельзя оставаться.

— Ты не можешь его бросить! — у Фатимы задрожал голос. — Скольких он выручал, когда у тебя самого не было ни людей, ни корма? Он вас прикрывал телом! А теперь, когда ему нужна помощь...

— А я должен бросить своих детей? — Мустафа не повысил голоса, но в словах его прозвучала такая боль, что Фатима невольно отступила. Он лишь глянул на троих в тени — долгим, мучительным взглядом. — Время поменялось, Фатима. Сейчас выживают не смелые — быстрые. Не верные — осторожные. Я не герой. Я отец. И я хочу, чтобы мои дети увидели завтрашний рассвет.

— Русские не варвары, — выдохнула она отчаянно. — Женщин не трогают, детей не убивают. Ты знаешь это.

Он криво усмехнулся — усмешкой человека, который видел слишком много:

— Мир теперь не про веру, Фатима. Он про то, кто добежит до следующего холма. Я не стану лгать: я боюсь. И домой я хочу больше, чем славы. Хочу, чтобы мои дети помнили отца живым, а не мёртвым героем.

Фатима отвела глаза. Щёки горели от бессилия и стыда. Стыда за то, что понимала его. Стыда за то, что на его месте, возможно, поступила бы так же. Она открыла рот, чтобы сказать ещё — хоть что-нибудь — и вдруг услышала то, от чего внутри всё схлопнулось.

Стук подков. Сначала глухо, как из глубины колодца. Потом ближе, чётче, тяжелее — раскатистый грохот кавалерийского отряда. Вслед ему — щёлкнуло железо, брякнул ремень, коротко ржала лошадь.

Мустафа побледнел мгновенно. Рубанул ладонью:

— В дом! — шепнул резко. — Быстро!

Фатима метнулась к сеням, втиснулась за широкий, скособоченный шкаф. Сквозь щель между поленницей и косяком видела двор, как на ладони. Жена Мустафы молча обняла детей и села прямо на пороге — будто корнями к нему приросла. Младшая девочка уткнулась лицом ей в плечо.

В ворота, не сбавляя хода, вкатились три всадника. За ними — ещё пятеро. Кони, мокрые от пота, тяжело дышали. Пыль клубилась бурым облаком, садилась на лица, на одежду. Впереди — Осман: узкая бородка, сухое лицо, глаза — холодные как лезвие ножа. Он осадил коня неторопливо, словно был хозяином в этом дворе, и оглядел всё — телегу, детей, Мустафу — взглядом, который оценивал и приговаривал одновременно.

— Ассаляму алейкум, Мустафа, — сказал с ленивой усмешкой. — Вижу, собрался в дорогу? Бросаешь дом? Командира?

Мустафа стоял прямо, руки по швам. Глаза — в землю. В его позе читалась покорность загнанного зверя.

— Он распустил нас три дня назад, — ответил тихо, но ясно. — Не видел его с тех пор.

— А гречанка? — голос Османа стал тоньше, твёрже, как струна перед тем, как лопнуть. — Где его жена?

— Она не моя жена, чтобы знать, где она, — выдавил Мустафа и тяжело сглотнул.

Осман щёлкнул пальцами — звук короткий и злой:

— Хусейн. Фатих. Дом — кверху дном. Ищите.

Двое слезли с коней, пошли широкой походкой в сени. Сапоги лязгнули на досках, створка распахнулась с треском; тень скользнула по стене. Фатима вжалась в шершавую спинку шкафа, чувствовала руками холод старого дерева. У самой щеки дрожал тонкий паучий усик — единственное живое в этом мёртвом укрытии.

Внутри дома что-то упало и разбилось. Потом ещё. Детские голоса в грязной ругани. Младший сын Мустафы заплакал — тихо, жалобно.