Там, где плачут камни Том I

Глава 28

Лес. Окрестности Трапезунды

Сгущались сумерки. Лес сливался в один тёмный пласт — стволы как тени, кроны как низкий навес. По узкой тропе медленно двигались четверо — нет, пятеро, если считать того, кто ещё не родился.
Впереди, осторожно и упрямо, шла Наира. Каждый шаг отдавался в пояснице тупой болью, под ложечкой тянуло, в бёдрах ныло. Беременность на последних неделях превратила простую ходьбу в подвиг: она дышала чаще, чем хотела показать детям, и всё время прислушивалась к животу — там, внутри, жизнь копила силы для выхода.
«Ещё день, — молилась она про себя. — Дай мне ещё один день».
Следом посапывал Алтай: широкая тёплая спина, мерный кач седла. На вальтрапе, держась друг за друга, устроились девочки — Зейнеп и Айше. Зейнеп молчала упрямо, сжав губы — не хотела показывать, что устала. Айше время от времени всхлипывала тихо, но старалась не плакать вслух.
Замыкал шествие Яша. Сбитое дыхание, ремень старого ружья всё норовил сползти на локоть. Плечи горели, ноги гудели, но он не жаловался — просто поправлял ремень и шагал дальше. В голове крутилось одно: «Я мужчина. Я должен их довести».
Когда тропа вывела их на маленькую поляну — круглый, будто вырезанный ножом, кусок неба над головами — Наира наконец остановилась. Опустила ладонь на ствол берёзы, вторую — на живот. Выдохнула долго, со звуком, который был почти стоном.
— Всё, дети… — голос охрипший, но твёрдый. — Здесь переночуем. Место хорошее.
Слова прозвучали как разрешение дышать. Девочки облегчённо переглянулись — можно слезть, можно опустить плечи, можно перестать быть храбрыми хоть на минуту.
Яша сразу опустил корзинку с ягодами, встряхнул онемевшие пальцы. Плечи ломило так, будто кто-то вбивал туда гвозди. Но он только коротко спросил:
— Собирать дрова?
— Только немного, — устало улыбнулась Наира, стягивая с плеч вязаную шаль и расстилая её на мху. — Костёр маленький. Чай из ягод — и спать. Нам силы беречь.
Она опустилась на шаль медленно, как старуха — обеими ладонями придерживая живот, морщась от боли в пояснице. Села, откинулась спиной на ствол и закрыла глаза. Пот блестел на лбу. Дыхание — частое, неровное.
«Не сейчас, — думала она. — Только не сейчас. Ещё рано».
— А почему мы не остались на поле? — шёпотом спросила Айше, глядя туда, где меж стволов ещё белела кромка открытого места. — Там было светлее… Здесь страшно. Вдруг волки…
— Волки ночью спят, — отозвался Яша, повторяя то, что когда-то сказала ему мама.
Он сам не знал, правда это или нет, но сказал уверенно — и Айше чуть успокоилась. Он посмотрел на Наиру, и та кивнула ему благодарно.
— А ещё на поле костёр легче заметить, — добавила она тихо. — Здесь деревья укроют. И дым выше не уйдёт. Поняли?
Девочки кивнули. Зейнеп прижалась к Айше, обняла за плечи.
Где-то неподалёку уханула сова — низко, гулко. Лес на миг притих, будто прислушался. Алтай дёрнул ухом, переступил с ноги на ногу, фыркнул. Чувствовал что-то.
— Яша, ты не съел ягоды, что собирал? — спросила Наира, заметив корзинку у его ног.
— Нет, тётя Наира. Всё при мне, — ответил он серьёзно.
Она улыбнулась — и в этой улыбке было столько тепла, что Яше вдруг стало легче.
Он исчез в еловой гуще и скоро вернулся с охапкой сухого хвороста, пучком еловых игл и кусками бересты. Подобрал два плоских камня, выложил «колодец» из веток, подоткнул снизу сухой мох — чтобы огонь не тянул сырость из земли. Всё делал так, как учил его отец на рыбалке, давным-давно, когда мир был другим.
— Сколько спичек осталось? — тихо спросила Наира.
— Четыре, — так же тихо ответил Яша.
— Береги их как золото. И держи в сухом.
Он полез в карман — спички были завёрнуты в тряпицу и лежали рядом с последними двумя патронами. Вытащил одну спичку, зажал её бережно, как драгоценность.
Чирк.
Искра поймала бересту. Тёплый язычок лизнул кору, шевельнулся, вырос. Запахло смолой — острой, живой. Девочки сразу придвинулись ближе, подогнули ноги, обнялись. Огонь — это дом. Даже в лесу.
Алтай переступил на полшага, опустил морду к полотку, где Яша плеснул немного воды. Конь благодарно втянул ноздрями влажный запах, попил, фыркнул. Тёплый пар смешался с дымом костра.
Пахло всем сразу: смолой, тёплой лошадиной шерстью, человеческим потом, ягодами, чабрецом. Почти как дома.
— Тётя Наира, — попросила Зейнеп, зевая, но упрямо держась за бодрость, — расскажи сказку… Как мама рассказывала.
— И мне, — подхватила Айше тихо. — Про доброе.
Наира погрела ладони над огнём, посмотрела на девочек — усталых, испуганных, но всё ещё верящих в сказки. Улыбнулась.
— Хорошо. Слушайте.
Она начала негромко, раскатывая слова, как ковёр:
— В далёкой Персии жил султан Зуфар. Всё у него было: сады, мрамор, шёлка, музыка… Только сына не было. «Кому достанется моё царство?» — вздыхал он.
И издал указ: «Кто родит мне сына — получит полцарства… на полчаса».
— Почему на полчаса? — спросила Айше, нахмурившись.
— Потому что султан был умным, но не мудрым, — ответила Наира. — Он думал, что всё можно купить. Даже любовь.
Потекли к нему красавицы. Одна любила золото, другая — власть, третья — себя саму. Султан слушал, смотрел — но сердце его не теплело.
Прошли годы. И вот однажды пришла девушка Лейла — в простом платье, без камней. Глаза ясные.
— Ты за полцарства? — спросил султан.
— Нет. Мне интересно, зачем делить царство на полчаса.
— Чтобы слово держать.
— Сын — не торг. Сын — это сердце. Его не покупают, — сказала Лейла.
Султан помолчал. И впервые за много лет улыбнулся не золоту — а человеку.
Женился на ней. Когда она родила сына, султан вынес её в сад и сказал:
— Вот тебе полцарства.
— Ты обещал на полчаса, — напомнила Лейла с улыбкой.
— Я был глуп. Полцарства на полчаса — пустая цена. Сердце на всю жизнь — вот богатство.
— А что было дальше? — зевнула Зейнеп.
— Дальше они жили долго и счастливо. И на воротах высекли: «Сердце на всю жизнь — истинная щедрость», — закончила Наира тихо.
Айше уже клевала носом. Зейнеп шептала «угу», но глаза закрывались сами. Через минуту обе спали, уткнувшись в бок Наиры — две тёплые птицы.
Яша сидел напротив огня с оловянной кружкой в руках. Горячая вода, ягоды, листик чабреца. Пахло так, будто мама рядом.
«Василий… где ты сейчас?»
Больно. И крепко одновременно.
— Спи, Якуп, — прошептала Наира машинально, по-домашнему.
— Яша, — без обиды поправил он. — Как скажете, тётя.
Она улыбнулась устало, закрыла глаза.
Ночь опустилась наглухо. Огонёк дышал ровно, угли светились, как глаза доброй собаки. Сова пересвистнулась с другой совой, где-то хрустнула ветка, мышь прошуршала в листве.
Алтай дремал стоя, иногда тихо ударяя копытом — проверял, всё ли в порядке.
Дежурили по очереди: сначала Яша, потом Наира. Но настоящая тишина держала их обоих насторожёнными.
---
Утро пришло мягко. Лес стал молочным, по низинам висели белые пряди тумана, трава напиталась влагой. Костёр доживал — под серой золой теплились красные точки.
Яша не спал. Сидел, прислонившись к дереву, с ружьём на коленях. Веки тяжёлые, глаза режет, но он не давал себе закрыть их больше чем на секунду.
«Я за них отвечаю. Я мужчина».
Алтай первым почуял неладное. Дёрнул ушами резко, вытянул шею, сделал полшага в сторону. Замер.
Яша мгновенно напрягся. Схватил ружьё, вскочил.
— Что с ним? — Наира проснулась сразу, резко.
Алтай фыркнул и уставился в чащу. Уши торчком. Ноздри раздулись.
Тишина вокруг упала, как занавес. Даже птицы замолчали на полуслове.
И тогда из зелёной темноты, медленно, тяжело, вышел медведь.
---
Огромный. Бурый. Плотный, как сама земля. Шерсть тёмно-рыжая, всклокоченная. Пар валил из пасти. Глаза — два мокрых чёрных камня, в которых не было ничего человеческого.
Он остановился в десяти шагах от них. Понюхал воздух. Мотнул головой. Сделал шаг.
Алтай шарахнулся назад, дёрнул головой, заржал — не по-лошадиному, а как-то дико, испуганно. Девочки проснулись мгновенно, сжались в комок.
— Тихо, — прошипела Наира. — Ни звука.
Медведь сделал ещё шаг. Огромные лапы проваливались в мох бесшумно. Когти — длинные, жёлтые. Пасть приоткрыта. Запах от него шёл — дикий, кислый, звериный.
Яша стоял между зверем и детьми. Ружьё в руках. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит.
«Стреляй. Надо стрелять. Сейчас».
Но руки не слушались. Ствол качался, прицел плавал.
— Уходите! — рявкнул он вдруг так громко, что сам вздрогнул. — УХОДИТЕ! БЫСТРО! Я ЗАДЕРЖУ!
Наира схватила девочек за руки, рванула к Алтаю. Конь метался, но она успела дёрнуть поводья, развернуть его.
— Яша, за нами! — крикнула она.
— НЕТ! БЕГИТЕ!
Он сорвал ружьё с плеча, ухнул затвор, поднял ствол. Не в зверя — в воздух. Пальцы дрожали. В голове — Василий: «Громче пугай, чем целишься. Зверю важен гром».
Яша зажмурился и нажал на курок.
БАБАХ!
Выстрел разорвал утро. Эхо ушло по склонам, ударилось в стволы, вернулось глухо, накатило второй волной.
Медведь мотнул головой. Фыркнул. Встал на задние лапы — огромный, как гора.
Не поверил.
Яша перезарядил. Руки тряслись так, что затвор заедал. Наконец — щёлк.
Поднял ствол снова. В небо.
БАБАХ!
Второй выстрел ударил по ветвям, слетел в овраг, обратно. Птицы сорвались с деревьев тучей.
Медведь опустился на четыре лапы. Застыл. Посмотрел на мальчика долгим, тяжёлым взглядом.
И резко, ломая кусты, свернул в чащу.
Хруст веток. Всплеск крыльев. Шорох. Тишина.
Яша стоял, не опуская ружья. Дышал ртом, тяжело, судорожно. Ноги подкашивались.
«Ушёл. Он ушёл».
Только тогда он понял, что весь мокрый от пота. Руки тряслись. В горле — сухо.
Он обернулся.
Наира сидела у дерева, спиной к стволу. Бледная. Мокрый лоб. Дыхание частое, хриплое. Руки судорожно обхватили низ живота.
Зейнеп и Айша прижались к ней по бокам — молча, серьёзно, как две маленькие сиделки.
Яша бросился к ним, упал на колени:
— Тётя Наира! Вы в порядке?!
Она подняла на него глаза. В них было всё сразу: боль, страх, усталость. И что-то ещё — странно спокойное, решительное.
— Яша… — голос хриплый, тихий. — У меня воды отошли.
Слова, которые он слышал раньше только шёпотом от взрослых, стали настоящими. Тяжёлыми. Страшными.
Он сглотнул. Посмотрел на флягу у седла, на узлы с тряпками, на шаль у её ног. Снова — на Наиру.
Сердце толкнулось страхом. И сразу — чем-то другим. Твёрдым. Нужным.
— Ты… ты рожать будешь?.. — прошептал он, боясь собственного голоса.
Наира закрыла глаза. Кивнула. Открыла глаза — и даже попыталась улыбнуться. Криво, но ободряюще:
— Да, Яша… Это началось.