Там, где плачут камни Том I

Глава 29

Лес.Сумерки

Сгущались сумерки. Лес, ещё недавно шептавший листвой и птичьими откликами, словно подобрал голос и притих. После слов Наиры повисла та самая тишина, в которой слышно собственное сердце. На спине доброго Алтая замерли две девочки — Зейнеп и Айше. В них ещё дрожала память о недавней встрече с медведем, но теперь их удерживало другое — взгляд Наиры. В нём не было страха. В нём была воля.

Яша, за последний месяц повидавший то, чего иной взрослый не вынесет, не отпрянул. Только голос, когда он заговорил, едва заметно дрогнул:

— Что мне делать, Наира?

Она кивнула на левый бок Алтая:

— Видишь плетёную сумку? Принеси.

— Сейчас.

Он подбежал, отвязал ремешок, снял сумку и протянул Наире, а сам осторожно подсадил девочек на землю, к мягкому ковру из мха у корней сосны.

— Сидите тут. Тихо. Не двигайтесь. Поняли?

Зейнеп послушно кивнула, прижав к груди куклу из тряпочки; Айше всё ещё держалась за старую сбрую, не отрывая растерянных глаз от Наиры.

Наира медленно опустилась на расстеленную шаль, перевела дух. Новая волна боли подступила круто, вывела пот на лбу, но она удержалась — не для себя, для детей. Движением головы показала Яше на сумку:

— Достань белую ткань… эту. Держи рядом. Когда увидишь ребёнка — возьми его в неё. Ласково, но крепко.

Лоб мальчика смочил пот.

— А… откуда он выйдет? — шёпотом, словно боясь обидеть неправильным словом. — Он… не из пуповины? Ты не умрёшь?..

— Нет, милый. Появится из-под моего платья. Так нужно. И со мной всё будет хорошо. Просто будь рядом. Возьми флягу — помой руки.

Яша кивнул, как солдат на приказе. Снял флягу, пролил холодной воды на ладони, старательно вытер их о сухой мох, ещё раз сполоснул. Проверил: ткань — тут, фляга — тут, шаль — под Наирой. Быстрым взглядом нашёл ещё одну мелочь — старую накидку — подложил под её поясницу, чтобы снять тянущую боль.

— Ты справишься, — сказала Наира уже не ему одному, а всем — детям, себе, лесу. — Я знаю.

---

Боль накатывала волнами — то отпускала, то возвращалась, глубже и длиннее. Наира дышала ровно, считать не пыталась — просто ловила ритм. Между схватками успевала посмотреть на девочек: ладошки сжаты, губы в ниточку, оба глазёнка держатся за её лицо, будто страх отступит, если не выпускать взгляд.

Зейнеп прижалась к Айше так сильно, что та тихо охнула. Обе смотрели на Наиру широко раскрытыми глазами — не мигая, будто боялись, что если отвернутся хоть на секунду, случится что-то страшное.

— Она умрёт? — прошептала Айше так тихо, что Яша едва расслышал.

— Нет, — ответил он твёрдо, хотя сам не был уверен. — Она сильная. Она не умрёт.

Алтай всё это время стоял неподвижно, но уши его дрожали, улавливая каждый звук. Он сделал шаг ближе, как сторожевой пёс.

— Яша, — тихо. — Подложи под меня седельное покрывало, край. И… если сможешь… набери в котелок воды, подогрей у углей. Чуть-чуть. Для рук. Для малыша.

— Понял.

Он подвинул покрывало, сунул под него сложенную вдвое тряпицу, чтобы было теплее; сдёрнул с ветки котелок, перелил туда остаток из фляги, присел у крошечного угольного гнезда — искры ожили от его осторожного дыхания. Пламя вспыхнуло, лизнуло чёрный бок. Руки дрожали, но делали всё правильно.

— Девочки, — шепнул он, не оборачиваясь. — Если я скажу — сорвёте вон тот мох, мягкий, светлый. Только чистый, сверху. Это… как подушка для малыша.

— Мы сможем, — столь же шёпотом ответила Зейнеп, и Айше кивнула вслед.

Схватка ударила сильнее. Наира сжала зубы, уткнулась лбом в угол шали. Слёзы выступили на глазах, но не потекли — она их уговаривала так же строго, как когда-то уговаривала себя в трудный путь. Руки легли на живот — не удержать, а проводить.

Девочки вздрогнули. Зейнеп схватила Айше за руку.

— Ей больно, — прошептала она, и губы задрожали.

— Тихо, — шепнул Яша. — Скоро всё закончится. Скоро.

— Уже близко, — выдохнула Наира. — Яша, стань вот тут. Наклони ткань лодочкой. Не бойся, он скользкий. Ты крепкий. Удержишь.

Времени стало меньше — между вздохами оставалось только два-три удара сердца. Наира тужилась, и лицо её побелело. Яша стоял на коленях, держа ткань, и сердце его колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит.

Из-под подола показалась крохотная головка — блестящая, влажная, настоящая. Затем плечики, тяжёлый, решающий рывок — и тёплый, живой комочек выскользнул ему на ладони.

И тут Яша замер.

Малыш лежал в его руках — неподвижный. Молчаливый. Глаза закрыты.

— Наира... — голос Яши дрогнул. — Он... он не дышит!

Время остановилось. Лес замер. Даже огонь, казалось, перестал дышать.

Наира вскинула голову, и в глазах её вспыхнул страх — первый настоящий страх за всё это время.

— Переверни его! Вниз головой! Постучи по спинке! — крикнула она.

Яша, не думая, перевернул крошечное тельце, придерживая головку, и осторожно, но решительно постучал ладонью между лопаток. Раз. Второй.

Ничего.

— Ещё! — крикнула Наира, пытаясь подняться. — Сильнее!

Яша ударил сильнее. И ещё раз.

И тут малыш судорожно вздохнул — резко, хрипло.

А потом закричал.

Тонкий, уверенный крик, как серебряная нитка, разрезал тишину леса.

Яша вздрогнул всем телом. Слёзы радости хлынули сами собой — от облегчения, от счастья, от чуда, которое только что произошло. Он плакал беззвучно, склонившись над малышом, прижимая его к груди.

— Он жив, — прошептал он сквозь слёзы. — Он жив...

Девочки, застывшие от страха, вдруг разом выдохнули. Зейнеп всхлипнула, Айше зажала рот ладонью.

— Он кричит! — прошептала Зейнеп. — Он живой!

— Живой, — повторила Айше, и по щекам её потекли слёзы.

Малыш крякнул, поджал ножки — и снова пискнул, сильнее, увереннее.

Зейнеп и Айше, забыв страх, подползли ближе. Они смотрели на крошечное тельце, и глаза их были огромными.

— Он... живой, — прошептала Зейнеп, будто не веря. — Совсем живой.