Там, где плачут камни Том I

Глава 31

Дорога в Конак

---

Пыльная дорога, извиваясь между выжженными солнцем холмами, тянулась серой лентой к далёкой деревне. Воздух стоял неподвижный, густой от запаха сухой травы и давней гари. Лишь редкий ветер приносил с перевалов прохладный вздох и поднимал лёгкие облачка пыли, которые оседали на лица и одежду. Где-то далеко кричала хищная птица — коротко, резко.

Микаэл шёл первым, ведя лошадь за уздечку. На спине её, устало сгорбившись, сидел Али. Он держался левой рукой за ремень седла, а правая безвольно свисала — плечо жгло, как раскалённое железо. Связанные запястья мешали сохранять равновесие, и каждый шаг животного отдавался тупой, тянущей болью. На висках Али выступила соль, глаза щурились от солнца и боли.

Они молчали долго, слышно было только тяжёлое дыхание и мерный стук копыт. Сухая трава шуршала под ногами, и где-то в низинке, среди камыша, плеснула вода.

Первым тишину нарушил Микаэл:

— Скажи, Али, с чего ты решил, что Осман пошёл в твою деревню? Может, он продолжает грабить греческие сёла дальше?

Али приоткрыл глаза. Несколько секунд он молчал, сдерживая стон от внезапного толчка боли, и наконец хрипло ответил:

— Следы ведут в Конак. Я знаю его манеру — он всегда возвращается туда, где чувствует себя хозяином. Здесь прошёл его отряд, я вижу.

— И много их было?

— Около двух десятков. Видимо, в Симере они разделились. Часть пошла на перехват обоза.

Микаэл нахмурился:

— Такая у вас тактика? Сжечь дома, гнать людей, а потом устраивать засады тем, кто пытается спастись?

Али опустил взгляд. Лицо его побледнело, на лбу выступил пот. Он сжал зубы. На миг взгляд его смягчился — память ударила изнутри: узкая тёмная кухня в Конаке, медный чайник на углях, детский смех во дворе, тонкая рука Фатимы, поправляющая платок. «Только бы успели уйти…»

— Надеюсь, Антон провёл обоз безопасно… — пробормотал Микаэл, потом посмотрел прямо в глаза Али. — Ты понимаешь, я мог бы оставить тебя связанным до конца пути. Но… развяжу руки.

— Сам говоришь — должен тебе жизнь, — слабо усмехнулся Али. — Но если хочешь знать правду… я и сам не до конца уверен, что, будь у меня силы, я бы тебя отпустил.

Микаэл задержал на нём взгляд. Внутри всё спорило — память о сожжённых домах и убитых людях толкала держать врага связанным, но где-то глубже жила мысль: без этого турка он Наиру не найдёт. И ещё: за последние часы голос Али стал другим — у боли нет национальности.

— Чёрт с тобой, — выдохнул он, вытащил нож и перерезал верёвку.

Верёвка хрустнула и упала в пыль. Али потёр запястья — на коже остались красные полосы — размял плечи и тихо сказал:

— Если нас кто из моей деревни увидит с привязанным турком, тебя первым и пристрелят. Даже не спросят, кто кого вёл.

Микаэл не ответил, но кивнул на седло:

— Лезь. Путь ещё долгий.

Лошадь всхрапнула. Двое мужчин, разных по крови, но связанных одной бедой, снова двинулись вперёд. На повороте дорога сужалась, уходя в каменный коридор между скал. Там пахло сыростью, и на стенах лежали тени стервятников, круживших высоко.

— Скажи честно, — вдруг бросил Микаэл. — Если бы ты увидел Османа без охраны… ты бы стрелял? Не думая?

Али криво улыбнулся:

— Я бы не стрелял. Я бы подошёл близко и посмотрел ему в глаза. И только потом сделал то, что давно должен был сделать.

— Это лучше, чем стрелять из-за угла, — сказал Микаэл, и сам удивился, что сказал это.

---

«Конак, после полудня»

Деревня Конак встретила их глухой тишиной. Ни детских голосов, ни стука вёдер, ни запаха свежего хлеба. Всё застыло. У калитки одного дома покачивались на ветру детские качели, а в канаве неподалёку валялась глиняная кукла с отбитой рукой. На верёвке висели выцветшие штаны, мокрые от спешно брошенной воды; рядом, у сарая, валялся опрокинутый кувшин — тонкая струйка ещё сочилась в пыль.

Али напрягся, вглядываясь в знакомые строения. Сердце колотилось, и в груди нарастала тяжесть. Пальцы левой руки судорожно сжали ремень седла.

У своего дома он спрыгнул с лошади и бросился во двор.

Там, у стены, лежал Джемаль.

Лицом вниз, с простреленной спиной. Руки раскинуты в стороны, глаза открыты. На земле тёмным пятном засохла кровь; муха лениво ползла по рукаву.

Али остановился как вкопанный.

— Что ты здесь делаешь? — вырвалось у него глухо.

Он же уехал к брату. А теперь лежит здесь, у моего дома. В тот самый день, когда пришёл Осман.*

Али стиснул зубы, заставляя себя дышать. Случайность? Или...

Он отвёл взгляд от тела и метнулся в дом — в страхе, что найдёт самое страшное.

Но в доме было пусто.

Брошенные вещи, перевёрнутый табурет, открытая дверь в задний двор. На столе — недопитый чай, чашка с отпечатком тонких пальцев на глине. На лавке — детская шапочка. Ни тел, ни крови. Только пустота и сажа на косяке, оставленная чьей-то ладонью.

Али прислонился к стене, тяжело дыша. Раненое плечо пульсировало болью, но он её почти не чувствовал. Главное — их нет. Значит, живы. Значит, ещё есть время.

— Живы, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Значит, живы…

Вслед за ним вошёл Микаэл, огляделся и тихо спросил:

— Кто убил твоего человека?

Али помолчал. Взгляд его потемнел.

— Я даже не знаю, — сказал он медленно, — был ли он моим человеком.

Микаэл посмотрел на него внимательно, понимая невысказанное.

Али опустил голову:

— Они ушли. Вещей нет — значит, не успели взять с собой. Спешили. Надо искать. Едем к Мустафе.

— Подожди, — Микаэл наклонился, поднял с пола тряпичную куклу. Повертел в руках и бережно положил на лавку рядом с шапочкой. — Детям не дали собрать даже игрушки.

Али сдвинул челюсти:

— Тем больше у нас причин не терять времени.

---

Двор Мустафы встретил их мёртвой тишиной.

Опрокинутая телега лежала на боку, из разорванного мешка сыпалась мука — белая горка на пыльной земле. Рядом валялись узлы с одеждой, кованый котёл, деревянный ларь с разбросанными кулями зерна.