Там, где плачут камни Том I

Глава 46

---

«Трапезунд. Весна 1916 года»

Весна 1916 года стелилось по побережью Трапезунда, как дымка над Чёрным морем — обманчиво тихо, почти красиво. Русская армия взяла город всего два месяца назад, и здесь, на окраине рухнувшей Османской империи, всё ещё пахло порохом, гарью и заброшенными базарами.

В порту стояли русские корабли, на холмах — орудия, во дворах — госпитали. Повсюду тянулось шаткое перемирие: между языками, между верой, между смертью и надеждой. Турки ушли — не все. Армяне и греки вернулись — не все. Солнце палило одинаково и по крестам, и по полумесяцам.

Город жил странной жизнью — как больной в лихорадке: то жар, то озноб. По улицам шли беженцы — с узелками, с младенцами на руках, старики на костылях, и врачи, которые не спали третью ночь. Пекли хлеб, молились, хоронили, женились. Кто-то верил, что русские пришли навсегда. Кто-то — что всё это скоро снова исчезнет в дыму.

А далеко от этих берегов — в самой России — назревало нечто большее, чем очередное военное сражение.

Империя Николая II трещала по швам. Ставка верховного главнокомандующего погрязла в бумагах и поражениях, в Петрограде бастовали рабочие, а в думе всё громче говорили о том, что царь глух к народу. Женщины стояли в очередях за мукой. Солдаты писали письма с фронта: «Мама, не знаю, за что воюем». А по ночам, в казармах, шёпотом пересказывали слухи: про Распутина, про отречение, про близкий конец.

Революция ещё не пришла — но уже смотрела через плечо каждого, кто носил шинель.

И лишь один человек смотрел в окно без слов. В инвалидной коляске, он слушал море, словно ждал — не Бога даже, а ответа.

---

Игнатий медленно катил коляску по гравиевой дорожке. В парке, разбитом когда-то турецкими чиновниками, теперь стояли тишина, влажная трава и запах йода, доносившийся из госпиталя. Он уже несколько дней выходил один — и это было почти счастьем. Пальцы снова слушались. Ум — ещё нет.

У скамейки, под платаном, сидела Алёна. В руках — сложенное письмо. Она держала его за край, будто боялась развернуть снова, но и отпустить не могла. Глаза опущены. Лицо её было печальным, каким он ещё не видел его — ни у кроватей раненых, ни в бреду, ни в её бодром дежурстве.

— Привет, Алёна, — негромко сказал он, подъехав ближе.

Она вздрогнула, обернулась, будто только сейчас заметила его.

— А... это вы, Игнат Васильевич... Доброе утро. Я даже не услышала.

— Ничего страшного, — он мягко улыбнулся. — Я тебе не мешаю? Просто вижу, ты... не в духе?

Алёна быстро сложила письмо и спрятала его в карман халата. Слишком быстро.

— Всё нормально, — ответила она, но голос дрогнул. — Завтра уже выхожу на дежурство. Мне предлагали уехать домой, отдохнуть. Но я решила остаться.

— Отдых тебе всё равно нужен. Особенно после всего, что ты перенесла.

— Я знаю… но мне и дома нечего делать. На душе пусто.

Он замолчал на мгновение. Потом, осторожно:

— Ты об Алексее?

Она кивнула. Пальцы сжали край скамейки.

— Он уехал на фронт. Вроде как срочно. — Алёна прикусила губу. — Впрочем, это было ожидаемо. Он ведь солдат.

Пауза.

— Но он не просто солдат, — прошептала она. — Он… ветер. Как в той песне, что он поёт. Его всё время уносит… и приносит. Иногда мне кажется… что он меня не любит. Он уехал, не попрощавшись. Оставил письмо — три строчки. «Прости. Долг. Вернусь». Ни слова о том, что чувствует. Ни слова обо мне.

Игнатий не нашёл слов. Он просто слушал.

— Знаешь… — продолжила она, глядя перед собой. — Он уехал даже не попрощавшись. Оставил только письмо. Ни взгляда, ни слова…

— Может, — осторожно произнёс Игнатий, — ты ещё не оправилась, и он не хотел тебя тревожить?

— Может… — она улыбнулась, но с горечью. — А может — просто не хотел.

Алёна вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

— Простите меня, Игнат Васильевич. Я вас сейчас загружаю своими переживаниями. Я знаю… знаю, как вы ко мне относитесь. А сама… потеряна. Иногда даже не понимаю, чего хочу. Кто мне нужен. Или нужен ли вообще…

Игнатий молчал. Потом аккуратно коснулся её плеча, мягко провёл рукой по волосам.

— Всё будет хорошо, Алёна. И ты сама всё поймёшь, когда утихнет шум… Сейчас просто — война. И время не для личного счастья. Но оно придёт. Веришь?

Она посмотрела на него. В глазах — благодарность и то самое слово, которое ещё не родилось.

Алёна тихо прижалась к его плечу.

— Спасибо вам… Вы самый благородный человек, которого я встречала.

---

Уже вечерело. Госпиталь погружался в привычную дежурную тишину: где-то хлопала дверь, медленно гремела тележка, кто-то стонал в палате. Алёна сидела за столом в сестринской, записывала назначения врача. Свет лампы падал на страницу, как будто отгораживал её от остального мира.

К ней подошла Валентина, снимая халат.

— Алёна, я тебя меняю.

— Да, конечно, — кивнула та. — В шестой палате перевязка на руку, а в четырнадцатой — укол. Схема та же.

— Хорошо. Только… можно я на десять минут задержусь? Хочу сначала отнести чай Игнатию Васильевичу.

Алёна подняла взгляд. Ручка замерла над тетрадью.

— Он вас просил?

— Нет, — Валентина чуть улыбнулась. — Просто я знаю, что он любит чай вечерами. Хочется сделать ему приятное… по-человечески.

Алёна на миг задержала взгляд на лице Валентины. Потом кивнула.

— Конечно. Без проблем.

Валентина уже развернулась, но остановилась:

— Он очень хороший, правда. И… человечный. Когда вы были в карантине — он так за вас переживал. Даже зашёл туда. Пока его не вывел врач, не отходил от двери.

Алёна чуть шевельнулась в кресле. Пальцы сжали ручку сильнее.

— Я понимаю, как ему сейчас тяжело… без ног. Вот и думаю — пусть хоть кто-то рядом будет. Просто… чтобы знал: его не забыли.

Без ног. Одинокий. Забытый.

— Да… — тихо сказала Алёна. — Ты правильно делаешь.

Голос прозвучал ровно, но что-то внутри дрогнуло.

Валентина улыбнулась и ушла.