Там, где плачут камни Том I

Глава 47

---

Алёна подбежала к Валентине и обе попытались вместе открыть дверь.

Она не поддавалась. Деревянные доски выгнулись от жара, петли будто расплавились, и всё, что было внутри, сдерживалось напряжением.

— Давай через окно! — крикнула Алёна.

Они выбежали из госпиталя, обогнули здание, добрались до заднего хода. Воздух был тяжёлым от дыма, огонь потрескивал над крышей. Алёна указала на высокое окно.

— Там! Это его палата!

Окно было слишком высоко. Алёна подпрыгнула — но не за что было зацепиться.

— Сейчас! Я тебе помогу! — скомандовала Валентина.

Она присела на корточки, подставила спину. Алёна, не раздумывая, встала на её плечи. Валентина резко привстала, и в этот момент Алёна зацепилась руками за подоконник. Грудью навалилась на раму, и с усилием втащила себя внутрь.

В палате — дым. Плотный, горький. Глаза защипало. Воздуха не хватало.

Коляска была перевёрнута. Игнатий лежал на боку, без сознания, неподвижный. На полу вокруг — обломки и горящие щепки. В уголке пылала простыня.

— Игнатий! — сорвался с её губ хриплый крик.

Она подбежала. Дверь в палату была заблокирована прогнувшейся балкой. Та тлела, с одного края уже полыхала. Алёна ухватилась за неё, обожгла ладони, но не отпустила. Рванула — один раз, другой. Дерево с хрустом сдвинулось.

В этот момент снаружи дверь распахнулась — Валентина прорвалась внутрь.

— Давай! На счёт три! —

— Раз… два… три!

Вдвоём они подняли Игнатия. Его тело было тяжёлым, он не реагировал. Они выволокли его в коридор, затем наружу — в прохладный ночной воздух, где уже бушевала суета спасённых и медиков.

Он был без сознания.

Алёна опустилась рядом, опираясь на колени. У неё дрожали руки, в горле стоял ком.

— Милый мой… только не сейчас… — прошептала она, срывающимся голосом. — Пожалуйста… не уходи…

Она склонилась над ним, почти касаясь его лба своим. Дыхание сбилось, в глазах застыла паника.

И она начала делать ему искусственное дыхание — вдох, выдох, снова. Руки дрожали, губы были солёными от слёз.

— Дыши… слышишь? Дыши, Игнатий… Прошу тебя…

Её голос дрогнул. Она уже не сдерживалась.

— Ты не можешь сейчас уйти… ты не имеешь права… — тихо, как молитву. — Я только сейчас поняла…

— Что ты мне нужен. Ты — живой. Ты — мой…

Слёзы покатились по её щекам. Она склонилась ниже, крепче прижала его руку к себе. Валентина стояла рядом, в шоке, не в силах вымолвить ни слова.

И вдруг — кашель. Глухой, надрывный.

— Он жив! — Алёна вскинулась, сдавленно всхлипнула. — Слышишь? Жив… жив…

Он открыл глаза — едва, на миг. Взгляд был тусклый, но в нём будто промелькнуло узнавание. Он посмотрел на неё… и снова закрыл их.

Но этого хватило.

Алёна прижалась щекой к его ладони, как к спасению.

— Слава Богу… — прошептала она. — Ты вернулся…

А внутри — впервые за долгое время — стало светло. Тихо. И по-настоящему живо.

Он был жив.

Всё остальное перестало иметь значение.

Алёна чувствовала его дыхание — едва уловимое, но своё. Родное.

В сердце ещё звенел страх, но поверх него начинало прорастать что-то другое.

Тёплое. Невысказанное.

Она не знала, что будет завтра.

Но знала одно: теперь — он остался.

---

Следующее утро в госпитале было похоже на утро после битвы. Левое крыло, ещё вчера полное стуков носилок, шагов и тихих голосов, теперь стояло мёртвым остовом: закопчённые стены, обвалившиеся балки, оконные проёмы с осколками стекла, поблёскивающими в сером дымном свете. Запах гари въелся в камень, ткань, волосы — казалось, он останется здесь надолго. Пожарные уехали, оставив мокрые пятна на земле и перекошенные, почерневшие доски. Во дворе деловито сновал военный патруль: измеряли, записывали, переговаривались вполголоса.

Слухи ходили с раннего утра. Говорили, всё началось с одного раненого: лёжа на койке, он крутил самокрутку, а окурок упал в корзину с грязным бельём. Огонь взметнулся мгновенно, будто ждал этого. Его самого спасти не успели — единственный, кого забрала та ночь.

Пациентов из левого крыла перевели в правое, а для тех, кому не хватило места, во дворе наспех натянули ряды брезентовых палаток. Под серыми полотнищами стоял смешанный запах йода, карболки, дыма и человеческой усталости.

В одной из таких палаток Алёна и Валентина перевязывали Игнатия. Он сидел, опершись на подушки, с усталой, но мягкой улыбкой — словно хотел своим видом облегчить им работу. У изголовья стояла коляска; он осторожно перехватил плед выше колен — движение вышло неловким.

— Должен признать, — тихо заметил он, — вы снова тащите меня из огня. Похоже, буду вашим должником.

— Лучше считай, что так устроена жизнь, — ответила Алёна, осторожно тронув край бинта.

Снимать повязку было непросто: кожа вокруг ожога покраснела, местами воспалена; к ткани въелась гарь. Игнатий лишь крепче взялся за край подушки, перенося боль молча. Валентина держала его за плечо — лёгкие, но уверенные пальцы задерживались на миг дольше, чем требовалось.

— Потерпите, — сказала она тихо. — Сейчас будет легче.

Алёна смочила бинт кипячёной водой, медленно отделяя его от кожи. Перед внутренним взором промелькнула та ночь — густой дым, треск балок, горячее дыхание огня в спину и тяжесть его тела в её руках.

— Вам повезло, — заметила Валентина. — Если бы мы задержались на пару минут…

— …я бы уже ничего не услышал, — улыбнулся он, и в глазах мелькнула тёплая искра.

Когда перевязка закончилась, Алёна ушла по другим делам. Валентина осталась: прибрала инструменты, разложила бинты, поправила одеяло — молча и особенно внимательно, будто в этих мелочах было больше смысла, чем в любом разговоре.

---

К полудню, когда коридоры ненадолго стихли, Валентина догнала Алёну у приёмного отделения.

— Алёна, можно вас на минуту? — в голосе не осталось ни обычной деловитости, ни улыбки.

Они вошли в маленький кабинет. Здесь пахло бумагой, чаем и свежим мылом; из окна тянуло прохладой. Валентина закрыла дверь и на несколько секунд замолчала, подбирая слова.