Там, где плачут камни Том I

Глава 49

---

Фёдор лежал на жёсткой койке и слушал, как в келье монотонно капает вода. Каждая капля будто отсчитывала последние минуты его терпения. Надо было действовать. Никодим не появлялся уже двое суток — значит, Осман перекрыл ему дорогу. «Лишь бы Яша принёс верёвку», — сжалось в мыслях Фёдора.

У окна шевельнулась тень. Сердце толкнулось в грудь, но он тут же подался ближе.

— Воды тихие, — прошептал он, напрягая слух.

— Камни молчат, — отозвался знакомый голос.

Фёдор облегчённо прикрыл глаза. В бойницу скользнула связка: верёвка, маленький молоток, короткий крюк — всё из убежища, где прятались до него. Он перехватил её обеими руками, будто драгоценность, и шепнул:

— Назад. Как выберусь — к вам. Готовьтесь уходить вдоль склона, под монастырём. Тише воды.

Яша кивнул и исчез из окна.

Он обмотал молоток тряпицей, чтобы не звякнул, поддел прогнившую раму. Дерево жалобно хрустнуло, и Фёдор замер, затаив дыхание. В коридоре послышался приглушённый кашель и сухой щелчок чёток. Никто не шёл. Он снял раму, крюк сел в трещину как влитой. Верёвку он закрепил на ножке кровати, дёрнул — держит.

Сбросив сапоги и втянув плечи, Фёдор выбрался в узкую бойницу. Ночная влага липла к ладоням, камень был ледяной и шершавый. Сырые стены отдавали холодом в грудь, выдыхать хотелось медленно, чтобы пар не выдал его силуэт. Под ногой сорвался камешек, и он явственно услышал, как тот, перекатываясь, бился о скалу где-то внизу. Наверху тут же прошагал часовой; ремень на винтовке скрипнул коротко и резко. Фёдор сжал зубы, считал удары сердца. Когда шаги стихли, он осторожно двинулся дальше.

Мимо лица скользнула летучая мышь. Её крылья едва коснулись щеки, сердце болезненно рванулось к горлу, но он заставил себя не дрогнуть. Тропа под стеной была козьей: слева шершавый камень, справа — чернота. Внизу журчал ручей, и в этом звуке было странное утешение — будто сама земля нашёптывала: «Тише». Фёдор, держась за выступы, добрался до тёмной ниши.

У входа притулился Яша с ружьём; глаза мальчишки блестели от напряжения. В глубине, прижав к себе младенца, сидела Наира. Рядом, обнявшись так крепко, словно хотели слиться в одно тело, тихо дрожали девочки — Айше и Зейнеп.

— Живой? — выдохнула Наира. Голос её дрогнул, будто она боялась услышать обратное.

— Живой, — ответил он, стараясь улыбнуться хоть краешком губ.

Айше спряталась за мать, но Зейнеп робко выглянула, всматриваясь в него широко раскрытыми глазами, где тревога и надежда смешались.

— Я — Фёдор, — сказал он и, бросив взгляд на Яшу, кивнул: — Ну, где твоё ружьё? Давай сюда.

Мальчишка прижимал к себе старое двуствольное ружьё так крепко, словно оно одно защищало его семью. Но под строгим взглядом Фёдора дрогнул, протянул оружие.

Тот привычным движением проверил замки, провёл пальцем по холодным стволам. В темноте один щелчок курка мог стоить всем жизни.

— Оставлю у себя, — сказал он негромко. — Тебе важнее вести их, а стрелять буду я.

Яша сжал губы, но не возразил. Его плечи опустились, и в глазах блеснуло чувство досады, перемешанное с облегчением: теперь ответственность лежала не на нём.

— Я — Наира, — сказала женщина, прижимая губы к виску младенца. — Это Айше. Это Зейнеп. А этот… пока просто сын.

Фёдор глянул на малыша, который едва слышно посапывал, и тихо сказал:

— Значит, живой — уже имя. А для матери это самое лучшее имя на свете.

Наира всхлипнула и прикрыла рот ладонью, боясь, что её услышат. На миг в её глазах вспыхнула благодарность и сразу сменилась слезой.

— Идти сможете? — спросил он мягко.

Она кивнула, сжав пальцами край одежды так, что костяшки побелели.

— Сможем, — твёрдо произнесла и спросила тише: — Нас заметили?

— Пока нет. Но шуметь нельзя. Дальше — вниз на нижнюю ступень и под стеной. Яша — первым. Внизу примешь.

— Приму, — кивнул мальчишка и нащупал в темноте узел. Пальцы дрожали, но голос его держался ровно. — Дядь Федь, а если верёвка…

Фёдор положил ладонь ему на плечо, сжал коротко, по-мужски.

— Держит. Главное — не смотреть вниз. Смотри в камень.

— А если камень холодный? — спросила Айша, пряча лицо в волосы матери.

Он наклонился ближе, чтобы девочка слышала только его:

— Холодный камень — живой. Он с нами. Держись за него крепче — он не отпустит.

Наира подняла глаза, в которых блестел страх, смешанный с решимостью:

— Зачем вы нам помогаете? Вы могли сказать: «Не моё».

Фёдор посмотрел прямо в её усталое лицо, на трещинки у губ, на тени под глазами, и негромко сказал:

— Здесь нет «чужих». Есть только те, кому страшно. А страх легче делить пополам.

С её щеки скатилась прозрачная слеза. Она не вытерла её, только глубоко вдохнула, будто впервые за долгое время нашёлся кто-то, кто разделил её боль.

С монастырского двора донёсся запах супа и дыма. Желудок у Яши громко уркнул, он смутился, отвёл глаза.

— Потерпи, — шепнул Фёдор. — На той стороне будет хлеб.

Верёвка не доставала до земли на аршин. Яша первым полез вниз. Сердце колотилось, но мальчишка стиснул зубы, отпустил ноги — и мягко приземлился, отошёл в тень, едва не споткнувшись от внезапного облегчения.

— Теперь вы, — сказал Фёдор Наире. — Спокойно. Думай, что идёшь по полу.

Он обвёл верёвку вокруг каменного «рога» и своего предплечья. Наира подвязала младенца к груди и пошла, шаг за шагом. Пальцы её то и дело скользили по влажному камню, но она снова и снова ловила опору, шепча молитву губами, почти беззвучно.

— Ещё полступени… Нащупали?

— Нащупала, — прошептала она и даже улыбнулась сквозь тьму, будто эта улыбка добавляла силы ступням.

Но вдруг камень под её стопой ушёл. Наира коротко вскрикнула, и Фёдор рывком потянул верёвку на себя. Плечо пронзило тупым огнём, сухожилия натянулись, как струны — в глазах потемнело, но он не отпустил. Внизу Яша успел схватить Наиру за лодыжки. Женщина приложила лоб к холодной стене и беззвучно выдохнула: