Там, где плачут камни Том I

Глава 51

«Дорога на Севастию»

Горная дорога тянулась уже второй день, петляя между крутых подъёмов и длинных каменных спусков. Лошадь с потёкшей потом гривой шла тяжело, будто втягивая в себя воздух.

— Давай, Казбек… ещё немного — спуск, потом отдохнёшь, — ровно подбадривал Ахмет, не хлеща, а голосом ведя животное.

Казбек, словно понимая, прибавил шаг. На самом крутом подъёме Антон спрыгнул с телеги и стал подталкивать колесо плечом. Глина скользила под сапогами, руки вязли в мокрой пыли, но телега выбралась на гребень. Антон, переведя дыхание, ловко заскочил обратно. Салия сидела на заднем борту — тихая, сосредоточенная — и цеплялась украдкой взглядом за его профиль: русые волнистые волосы, свет под ними менялся, как в ручье; лицо — не совсем турок и не совсем грек, что-то среднее, кавказская резкость и европейская мягкость одновременно.

Ахмет, будто перехватив её взгляд и его тревожные мысли, повернулся к Антону:

— Слушай внимательно. Приедем в Севастью — если спросят, кто ты, скажешь: метис, турок с русской. Понял?

— Понял, — кивнул Антон. — Может, так и есть. Иногда в себе что-то… русское чувствую.

— Не исключаю, — сухо отозвался Ахмет. — А говоришь ты чисто, акцент кавказский — Батум? Или Карс… Скорее Карс: слог твёрдый. Это тебе на руку. И ещё: языком не сорить. По-гречески — ни слова. Люди злые бывают, лишнее слово — и донесут.

Антон оглядел дорогу; в голове всё ещё звенела вчерашняя встреча: незнакомец на пути, тёплые, странно знакомые глаза; короткая фраза — «мы друзья» — и имя, словно заноза:

— Хотел бы знать своё прошлое, — сказал он негромко. — Тот человек… говорил, у меня была девушка. Лена.

У Салии споткнулся вздох. Она опустила глаза, будто поправляя и без того ровный платок.

— Не думай о прошлом, — спокойно, но жёстко сказал Ахмет. — Теперь у тебя новая жизнь. Примешь — выживешь. Нет — погибнешь, и нас с собой потянешь. Ты теперь Искадер. И останешься им.

— Знаю, — ответил Антон, и в этом «знаю» было больше просьбы, чем уверенности.

К полудню дорога вывела их на редкую равнину — полоску травы между каменных склонов. У одинокого дерева остановились: тень была неглубокая, но ровная. Ахмет нащипал сухих прутьев, развёл маленький огонь, подвесил котелок с водой. Антон разостлал на траве накидку, свернул из куртки подголовник и, обняв Салию за талию, осторожно помог ей сойти. Она улыбнулась — чуть-чуть, так что улыбка осталась больше в глазах.

— Сегодня будет грибной суп, — сказал Ахмет. — Салия, промой. Искадер, присмотри.

Ручей в ложбине казался неглубоким — зеркальная полоса под камышами. Салия присела к воде, опустила чашу, взболтала тёмные шляпки. Под ногой хрустнуло, камень подался — она вскрикнула и ушла в воду по грудь. Антон одним движением оказался рядом, ухватил за локти и поднял. Вода была холодной, как стекло; по коже побежали мурашки.

— Я умею плавать, — сказала она сквозь смех и испуг. Голос дрогнул, но она выпрямилась. — Не бойся.

— Смотри, наши грибы, — кивнул Антон на тёмные кружочки, уходящие вниз по струе. — Нас голодными оставишь.

— Папа нам этого не простит, — фыркнула Салия.

Антон снял сапоги, шагнул в воду и, осторожно переставляя ноги по скользким камням, выловил часть улепётывающих шляпок. Когда выбрался на берег, Салия дрожала — уже не от страха, от прохлады. Он накрыл её плечи своей рубахой. Она подняла на него влажные, тёмные глаза. Он коснулся её губ — несмело, будто спрашивая. Она ответила — мягко, как будто давно этого ждала. Время, казалось, задержало дыхание.

Голос Ахмета прокатился сверху:

— Вы где там?

Они отпрянули, переглянулись — и, сдерживая улыбки, поднялись наверх. Котелок уже шумел, пахло дымком и травой. И в этот мирный запах вдруг врезался другой — пыль и пот. По дороге тянулась колонна: женщины с узлами, старики на палках, дети на руках. На флангах — двое всадников с карабинами через плечо.

Антон остановился, глядя, как шаркают босые ступни по камню.

— Кто это? Почему они такие измученные? — спросил он тихо.

— Война, — сказала Салия, сжав пальцы на краю накидки. — Греки. Говорят, помогали повстанцам. Их отправляют в тыл.

— Но они еле живы…

Колонна приближалась — пыльно-серая, безголосая. Из строя отделилась женщина с младенцем на руках. Лицо — серое, губы треснули, глаза огромные, будто от лихорадки.

— Христа ради… кусочек хлеба, — попросила она почти беззвучно, и это «Христа ради» ударило Антона сильнее любого крика.

Он сорвался к телеге, нашёл в сумке ломоть, вернулся и протянул ей. Женщина вытянула руки — и в этот момент один из всадников резко прыгнул вперёд. Сухо свистнула плеть и ударила Антона по запястью. Хлеб упал в пыль.

Женщина машинально шагнула вслед за ломтем, но всадник развернул плеть и рубанул по её плечу. Она тут же развернулась боком, закрывая ребёнка, и, прижимая его к груди, торопливо отступила к строю.

— Ещё раз — и получишь плёткой по спине, — сказал всадник Антону, не повышая голоса.

Антон поднял взгляд. Внутри всё сжалось, но лицо осталось неподвижным. Он ничего не ответил.

Ахмет поднялся, опираясь ладонью о колено:

— Он для ребёнка… тот не доживёт до следующего перевала, — тихо сказал он, не глядя прямо на солдата.

— Нам это и нужно, — так же ровно отозвался тот. — Зачем плодить греков?

Он развернул коня, хлопнул плетью по боку — лошадь вздрогнула, и всадник снова встал на фланг колонны. Женщина шла уже дальше, прижимая к себе ребёнка ещё крепче. Пыль накрыла их — как дым.

Ахмет молча опустился обратно у огня. Салия стояла рядом с Антоном и крепко держала его за рукав — будто удерживая не его, а всю стихию, которая могла вырваться и смести их троих.

— Едим — и дальше, — произнёс наконец Ахмет. Голос его был сух и устал. — Сегодня ещё много пути.

Антон кивнул. Хлеб, который остался, казался тяжёлым, как камень. Он разломил его на три части — и впервые за долгое время не почувствовал вкуса.