Там, где плачут камни Том I

Глава 57

«Севастия. Караван-сарай Османа»

Город к вечеру дышал жаром и пылью. Двор караван-сарая тянул к себе запахи: в одном углу сушились травы, в другом потрескивал очаг, с чугунной сковороды летели брызги раскалённого жира. За стеной тянулся гул базара — будто дальний прибой у подножия скал.

Фатима стояла у проёма женской половины. На руках — мисочка с тёплой водой, в ней колыхалась полоска полотна. На постели — девочка Лена, щека под ладонью, дыхание ровное. Пуделёк Лулис лежал клубочком у её локтя и во сне подрагивал лапами, будто бежал за кем-то невидимым.

Осман остановился, не переходя порог. Тень от его плеч легла на каменный пол.

— Ей лучше? — спросил он, не поднимая голоса.

— Лучше, — ответила Фатима. — Но здесь это «лучше» — тонкое. Одного сильного толчка хватит, чтобы всё снова покатилось вниз.

Он посмотрел на девочку. Тончайшая нитка вены билась на виске. Плечи Фатимы под платком держались прямо, но в голосе слышалась усталость — не от бессонницы, а от груза ответственности.

Осман сделал полшага ближе, и воздух между ними сгустился. Он представил, как пахнут её волосы — наверняка тепло, с нотками миндального масла. Но между ними была пропасть, которую не преодолеть одними поступками.

— Фатима… — сказал он с хрипотцой, в которой слышались дороги, выстрелы и ночёвки у костра. — Я держал слово. Девочка у тебя. Я…

Она чуть повернула лицо — не холодно, но твёрдо. В глазах — неподкупная ясность.

— Спасибо за девочку. Но я не готова. — Она произнесла это ровно, как ставят чашу на стол. — И не буду готова, пока ты не сделаешь ещё одну вещь. Освободи её отца. Илью. Он у рудника. Если он погибнет — всё, что ты делал, обернётся пустотой.

Он прищурился. В нём боролись два чувства: привычное «не мне указывать» и новое «я хочу, чтобы она сказала "да"».

— Это непросто, — произнёс он после паузы. — Не всё зависит от меня.

— Я прошу ровно столько, сколько стоишь ты в моих глазах, — ответила Фатима, не поднимая голоса. — Дела, Осман. Не слова.

Они молча смотрели друг на друга. За их спинами тихо поскреблась лапой по ткани собачка и вздохнула.

— Я сделаю что смогу, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучала решимость.

— Мне не нужно «что смогу», — пожала плечами Фатима. — Мне нужен Илья за этой дверью.

Он сжал челюсть. Не спорить, не ломать — сохранить границу, но сдвинуть камень.

— Увидишь, — бросил он и отступил из проёма.

* * *

Осман ещё чувствовал на себе взгляд Фатимы, когда его шаги донесли до коновязи запах сена и лошадиной кожи. Человек в бурке как раз притягивал подпругу, лошадь мотала головой, звенели железки. Здесь же, прислонившись к столбу, ждал его Саид — по лицу было видно, что новости он принёс невесёлые.

— Слухи пошли, — сказал Саид, не тратя времени на прелюдии. — Мои люди донесли: в городе — Али и его товарищ-армянин. Видели на окраине, у старой гончарни. Ночуют там же. Ходят парами, не шумят.

Осман перевёл взгляд с пряжки на Саида. Слова Фатимы ещё звучали в ушах — про дела, не слова. Теперь предстояло доказать, что он способен на оба.

— Пока не трогайте, — произнёс он. — Пусть ходят. Усиль охрану женской половины. Двух — в тени галереи, одного — у ворот, двоих — на переходы с крыши. Смена — каждые четыре часа. И глаз с этих двоих не спускать. Передвижения, контакты, кто к ним ходит. Но без провокаций. Ясно?

— Ясно, — кивнул Саид. — Нужно ещё что-то?

Осман сделал паузу. В голове у него снова всплыло лицо Фатимы, та чёткая линия подбородка, за которой не переговаривались.

— Нужно, — сказал он. — Насчёт отца девочки, грека Ильи. Сходи на рудник. Если можно — переведи его ко мне, в обоз, хоть подметать, хоть воду таскать. Если нельзя — выкупи. По бумаге, через кятиба. Тихо. Без «добрых дел» на всю Севас. Я не хочу, чтобы завтра половина города с вёдрами стояла у ворот.

— Сделаю, — коротко ответил Саид.

— И ещё. — Осман провёл ладонью по щетине. — Сегодня видел твоего нового. Где ты его нашёл?

Саид на полшага подался вперёд:

— Искадер. Мать русская. Из-под Карса. Солдатская выправка, язык короткий. Держится крепко. Мне такие нужны.

В этот момент из арсенальчика вышел Антон — Искадер — с ремнём и подсумками, видимо, закончив работу. Он двигался легко, как человек, знающий вес железа, но не тщеславящийся им. При появлении Османа остановился, опустил взгляд, как положено, но не униженно.

Осман оглядел его медленно, почти лениво, задержавшись на лице.

— На турка он похож меньше, чем на грека, — бросил он. — Это может быть и в пользу, и во вред.

— Это может быть просто лицом, — спокойно ответил Саид. — По делу — он молчит и видит.

Небольшая пауза. Осман подумал о том, как сегодня ночью ему понадобятся именно такие «видящие». А завтра, возможно, придётся отчитываться перед Фатимой о том, удалось ли превратить слова в дела.

— Ладно. Пусть будет с тобой. Но глаз с него не спускать. Любая тень — доклад.

— Будет, — сказал Саид.

Антон молча кивнул. Внутри у него резануло имя «грека», но он оставил его в тишине.

---

Пока в караван-сарае Османа решались вопросы охраны и освобождения пленных, на окраине города, у старой гончарни, стены держались на краске и памяти. Глина на них потемнела, треснула, местами облупилась, как старая кожа. Под навесом пахло сыростью и дождём, хотя дождя не было уже несколько дней.

Внутри тесной комнатки коптила лампа — дымок цеплялся за потолок и расплывался чёрными облачками. Здесь, в этом убежище, которое могло стать и укрытием, и ловушкой, Али и Микаэл сидели на низких табуретках у глиняного стола. За дверью доносился редкий стук колёс и лай собак — город засыпал, но не спал.

— Караван-сарай Османа — как улей, — мрачно произнёс Али, придерживая ладонью пояс, где висел кинжал. — Часа назад поставили двоих у женской половины и одного на крыше. На базарной стороне — ещё двое. Этот шакал что-то задумал.

— Женщины там? — тихо спросил Микаэл. Он ловко, почти не глядя, резал сухарь на крошки, чтобы было ощущение еды.