Там, где плачут камни Том I

Глава 3

Графское имение Павлиди . Окрестности Карса

---

Граф Николай Павлиди считался одной из самых влиятельных фигур в Карсе. Его знали не только как землевладельца и потомка старинного греческого рода, но и как покровителя просвещения и медицины. Он жертвовал на школы, госпитали, приюты; у ворот его дома нередко останавливались обозы с людьми из-за гор — греки и армяне из Понта, женщины с детьми, старики. Тех, кто переходил границу после «очисток» на османской стороне, он старался устраивать сам. В этом он видел не благотворительность, а долг. Долг тех, кому повезло уцелеть, перед теми, кого перемололи жернова истории.

В последние дни беженцев прибывало особенно много. С утра до вечера не затихал скрип колёс во дворе — каждая повозка привозила не просто людей, а живые свидетельства ужаса.

Николай стоял на пороге кабинета и смотрел, как разгружают очередную повозку. Женщина с двумя девочками-погодками. Девочки молчали, широко раскрыв глаза, и крепче сжимали руки матери.

— В людские комнаты, — сказал граф служаке. — София распорядилась. Напоить, накормить, дать отдохнуть.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Николай наклонился к старшей девочке.

— Как зовут?

Та испуганно прижалась к материнской юбке.

— Не бойся. Здесь тебя никто не тронет.

— Катя, — прошептала девочка.

— Красивое имя. У меня тоже дочь Катя. Она даст тебе платье, хорошо?

Девочка кивнула, и в её глазах блеснул слабый проблеск любопытства. Этого было достаточно. Пока есть любопытство — есть жизнь.

Но мысли графа уже метались между долгом перед беженцами и страхом за единственного сына. Последние сводки с Кавказского фронта не давали покоя. Фёдор служил в русской армии и по воле судьбы оказался сейчас в Карсе со своим полком — так близко, что тревога стала ощутимой, как запах гари с юга. И сегодня, наконец, его сын получил короткий отпуск...

---

Прошло уже несколько дней с тех пор, как Фёдор прибыл в родовой дом. Русский офицер в доме греческой семьи — странная для военного времени картина, но кровь сильнее присяги.

Наступил долгожданный вечер: за большим столом собрались все — родители, сёстры, двоюродные братья. В столовой горели свечи в серебряных подсвечниках; мерцание отражалось в хрустале и полированном дереве буфета. На стене — греческий крест с неугасимой лампадой, из угла негромко постукивали каминные часы. На столе дымились понтийские блюда: пилаф с мидиями, долма в виноградных листьях, салат с овечьим сыром и маринованные оливки.

За окнами во дворе сохли детские рубашки — беженцы жили в людских комнатах уже вторую неделю. Николай прислушался к тонкому кашлю ребёнка во дворе и поднял бокал.

— За наших. За Понт — и за тех, кто держится в Салониках.

Голоса ответили гулом. Ложки звякнули о фарфор, младшая Катерина шепнула что-то кузине, графиня София поправила салфетку на коленях — на миг вернулась мирная жизнь.

Фёдор молчал, вращая в пальцах бокал. Мысли были в доме в армянском квартале, где жила девушка с ясными глазами. Мария... Её имя согревало душу больше семейного тепла.

Николай поставил бокал — и сразу изменился в лице, будто отбросил светский жест, скинул маску хозяина дома. Повернулся к сыну:

— Фёдор... скажи откровенно: что говорят в полку? Когда двинемся дальше? Юденич медлит. А наши греки в Понте гибнут каждый день. В Самсуне, Керасуне, Орде — людей сгоняют в колонны и гонят вглубь страны. Это не эвакуация. Это смерть. Сегодня привели ещё одну группу беженцев...

Он замолчал, сжав пальцы на краю стола. Отвернулся к камину, где шевелилось пламя, и добавил:

— Сёла жгут, церкви оскверняют. Тех, кто падает, добивают. Это целенаправленное истребление, сын. Народ выводят на смерть. И мы сидим здесь, за этим столом, а счёт идёт на часы.

Фёдор слушал, и каждое слово отца било по сердцу. Он видел эти лица, эти потери — мальчишку-новобранца, убитого шальной пулей, старшину, истекшего кровью в его руках. Но он понимал реальность войны лучше других.

— Армия делает возможное. Наши части понесли потери под Сарыкамышем, ждём подкрепления и тяжёлую артиллерию. Без неё идти — самоубийство. Отец, пойми: я хочу вперёд не меньше твоего. Но командиры не бросают солдат на убой.

— Я не солдат, — отрезал Николай, и в голосе прозвучала сталь. — Но я вижу: счёт идёт на дни. На жизни. Я пытался через консула, через армянский комитет — но турки никого не пускают. Только русская армия может их спасти. И каждое промедление — приговор для наших.

Каминные часы отстукивали секунды. София первой нарушила паузу — мягко, почти шёпотом:

— Сынок, ты останешься с нами ещё? Хоть немного.

— Да, мама. У меня десять дней. В понедельник возвращаюсь в полк.

— Хорошо. Завтра мы приглашены к Захарияди. Было бы приятно, если бы ты нас сопроводил. Барон с супругой давно хотят тебя видеть.

Фёдор почувствовал, как мышцы напрягаются.

— Только не говорите, что снова — сватовство?

Николай усмехнулся — горько, с усталостью человека, который должен думать не только о счастье, но и о долге:

— А если и так? Фёдор, тебе двадцать пять. Ты — будущий глава рода. В такие времена союзы важнее чувств. Захарияди — надёжная фамилия, старые деньги, связи в Петербурге.

— У барона есть дочь, — добавила София осторожно. — Аглаида. Умна, воспитанна, училась в Смольном. И очень красива. Говорит по-французски, играет на рояле...

Фёдор отвернулся к окну. В памяти всплыл образ другой девушки — без светского лоска, но с естественной красотой. Мария не говорила по-французски и не училась в Смольном, зато умела утешить взглядом и согреть сердце простым словом.

На мгновение его кольнуло сомнение: А что, если отец прав? Что, если Мария не выдержит светского общества? Что, если ей будет тяжело среди графинь и баронесс? Но он тут же отогнал эту мысль. Достоинство не зависит от происхождения.

— Отец, — твёрдо сказал он, поднимая голову, — ты говорил, что дашь мне свободу выбора. Это ещё в силе?