Там, где плачут камни Том I

Глава 5

Карс. Армянский квартал. Дом Авросиади

---

День после церковной службы тянулся для Марии бесконечно долго. Письмо Фёдора, спрятанное в шкатулке под вышивками, жгло её мысли. Она то и дело находила повод заглянуть в свою комнату и каждый раз машинально касалась крышки шкатулки. К вечеру, когда отец попросил накрыть на стол для ожидаемых гостей, Мария переложила письмо в карман юбки. Близость заветного листка придавала ей и силы, и тревогу одновременно.

Тем же вечером, когда сумерки окутали улицу, в дом Ивана Авросиади постучались двое молодых людей, пропахших ветром и дорожной пылью.

Первым вошёл Антон Кузмиди, жених Елены — широкоплечий, усталый, но с твёрдым взглядом. За ним последовал его соратник Микаэл Акопян — армянин, крепкий юноша со сдержанным взглядом, в котором читалась память о пережитом его народом. На поношенных гимнастёрках виднелись неотстиранные пятна, сапоги покрывала засохшая грязь. Они познакомились год назад, в стычке под Ардаганом, когда Микаэл вытащил раненого Антона из-под обстрела, и с тех пор стали братьями по оружию.

Комната дышала домашним теплом. В центре стоял начищенный самовар; от него поднимался столб пара, наполняя воздух запахом свежего чая с мятой. В красном углу темнела маленькая икона Божией Матери. На столе, застеленном скатертью с вышитыми виноградными гроздьями, ждали гостей хлеб, солёный сыр, острая пастурма и тарелка с розовым лукумом.

Неизбежно разговор свернул на тревожное — на войну, на пропавших людей, на чужую жестокость.

— Осман — не человек, а зверь, — сжал кулак Антон так, что костяшки побелели. — Ни детей, ни стариков не щадит. Где его отряд прошёл — там лишь пепел. У Чамлихемы мы наткнулись на него. Нас было меньше — пришлось отойти. Но я себе слово дал: он ответит. За каждую слезу, за каждую сожжённую избу. У них немецкие маузеры, — добавил он с горькой усмешкой, — а мы отбиваемся, чем попало.

— Береги себя, Антон, — негромко, но очень чётко сказал Иван, глядя прямо на юношу. — Ты мне как сын. Мы здесь за тебя молимся.

Микаэл, до этого молча наблюдавший за пламенем лампы, заговорил отчётливо. Голос его был ровным и пустым, как окна расстрелянного дома:

— Обещали, что будем братьями... А теперь делят нас, как скот. Одних — на бойню, других — в рабство. Их «прогресс» пахнет дымом и разложением.

Иван кивнул, тяжело вздохнул:

— Немцы турок на поводе держат — это верно. Но расплата будет. Господь всё видит. Русские давят к Эрзинджану, англичане у Дарданелл уже отшумели. И наши парни не сдадутся, пока дыхание в груди есть.

Он обернулся к приоткрытой двери в сени:

— Мария, милая, подай кипятку, самовар приутих.

— Сейчас, папа, — тут же отозвался её мягкий, певучий голос.

Через минуту в комнату вошла Мария, неся в руках тяжёлый самовар. Свет лампы скользнул по её лицу, высветив румянец на щеках и едва заметное напряжение в складках у губ. Она инстинктивно коснулась кармана, где лежало письмо — этот жест уже стал привычкой за день. Антон краем глаза заметил, как она избегает его взгляда; Елена, сидевшая напротив, уловила это мгновенное движение первой.

— Какие вести, Антон? Кого из наших встречали в пути? — спросил Иван, разливая чай в стаканы.

— Нашли одного… Василия, сына Илии из Агриды, — произнёс Антон, и голос его дрогнул. — Шёл с младшим братом к границе. Мальчик отстал, пропал в суматохе у переправы. Василий искал его до полного изнеможения. Мы нашли его самого в лесу, у заброшенного хутора, — раненого, в лихорадке. Перевязали, отвели в лазарет, а потом к дяде — к Игнатию. Теперь отлёживается.

— Василий?! — Иван резко поставил стакан, и чай плеснул на блюдце. Лицо его побледнело. — Сын Ильи? Господи Боже мой! — Он провёл рукой по лицу. — Мы с Ильёй ещё мальчишками вместе в хоре пели, в Гиресуне. Потом он женился, детей нажил... Такой добрый человек, добрый торговец. А теперь вон что... Младший сынок пропал — горе какое! А сам Илья со своей женой и дочерью — тоже неизвестно где...

Он замолчал, сжимая кулаки, потом тихо добавил:

— Так значит, Василий жив? Слава Богу хоть за это. Крепкий парень, работящий. Илья о нём много рассказывал... — Иван поднял глаза на дочь, и в них блеснули слёзы. — В такие времена, дочь, надо думать не о мечтах, а о том, кто защитит, кто в беде не бросит. Василий — он наш, понтийский. Он из хорошей семьи, пусть и горем помеченной.

Мария замерла, сжимая край скатерти. Василий... живой! Сердце дрогнуло от облегчения, но вместе с радостью пришла растерянность, почти паника. Она машинально коснулась шеи, где под платьем висел медальон с засушенной веточкой мирта — его последним подарком. «Подрастёшь ещё год-другой, попрошу у твоего отца руки», — эти слова до сих пор звучали в памяти.

Тогда, в трапезундском саду, это казалось естественным, как восход солнца. Василий — добрый, честный, из хорошей семьи. Их родители мечтали о союзе торговых домов. Она с закрытыми глазами могла вспомнить тот сад: липкий сок инжира на пальцах, ослепительную белизну его рубахи, смешные стихи, которые он читал ей, краснея до корней волос. Его любовь была как тихая гавань — предсказуемая, безопасная. Тогда ей казалось, что так и должна выглядеть жизнь: ровная, как гладь моря в штиль.

А теперь в её кармане лежало письмо Фёдора, и в груди жило совсем другое чувство — не тихая гавань привязанности, а бурный, тревожный океан, захватывающий и пугающий своей силой. Когда она смотрела на штабс-капитана, мир менялся, становился ярче и опаснее. А Василий... Василий был частью прежней жизни, которая осталась в Трапезунде вместе с мирными днями.

— А где сам Илия теперь? С женой, с дочерью? — спросил Иван.

— Неизвестно, — сдержанно ответил Микаэл. — Говорят, часть семей из их села погнали в ту же Севастию. Не все смогли уйти. Кто успел — ушли в горы.

— Господи, сохрани их и помилуй, — прошептал Иван и медленно перекрестился. — Помолимся за них вечером.

Он умолк — и взгляд его, тяжёлый и полный мысли, упал на Марию, притихшую у печи.