Там, где плачут камни Том I

Глава 7

Деревня Конак. Несколько дней спустя.

---

С тех пор как Али ушёл, в доме стало тише. Не пусто — девочки всё так же скакали по двору, спорили из-за кукол, пели вполголоса — но тишина была особенная. Дом затаил дыхание.

Мальчик теперь жил здесь под именем Якуп. С утра подметал двор, выносил золу, натирал медный таз песком, складывал дрова. Работать руками было спасением — монотонные движения убаюкивали тоску.

Фатима не просила. Просто однажды увидела, как ловко он чистит рыбу, и удивилась:

— Кто тебя этому учил, Яш... — она запнулась и мягко исправила: — Якуп?

Он впервые за долгое время посмотрел ей прямо в глаза:

— Папа. Он любил уху на костре. Мы с братом часто ходили с ним на речку.

Она кивнула, больше не спрашивая. Но в тот вечер подала ему хлеба чуть больше и укрыла вторым одеялом — тяжёлым, шершавым и бесконечно уютным.

Девочки приняли его легко. Айше, младшая, была бесконечной речкой. Она спрашивала, почему луна круглая, и через минуту — как звали его собаку. Услышав ответ, серьёзно кивала и тут же выдумывала своё:

— Твоя собака жила в замке. У неё было одно крыло, и она летала только ночью.

Он смеялся — по-настоящему, и этот смех отдавался в груди непривычной болью.

Зейнеп, старшая, смотрела внимательнее и говорила меньше. Иногда долго молчала, а потом неожиданно клала ему ладонь на плечо:

— Ты хорошо укладываешь дрова. Почти как папа.

И он ощущал — нужен. Это было странное, щемящее чувство — быть нужным здесь и сейчас, в этом чужом доме, под чужим именем.

С Фатимой всё было иначе. Она не баловала, но обнимала, если он всхлипывал во сне. Говорила немного, но кормила сытно. В её глазах часто стояла тихая, глубинная грусть — не жалость, а память. Иногда, поправляя ворот его рубахи, она говорила по-хозяйски:

— Опрятным будь. Мужчины как хлеб: тёплые, цельные — и нужные.

Иногда — именно к нему — переходила на греческий: короткое «παιδί μου» (моё дитя), и тут же возвращалась к турецкому. Феодора — её прежнее имя — жила в этих крошечных швах, в щелях между двумя языками.

А внутри у мальчика жила степная стужа — холод, сжимавший сердце. Он скучал — по Василию, по матери, по отцу. По Ангелине. По их дому: по тёплой тишине, по запаху земли и мыла, по голосам соседей.

Ночами, когда девочки засыпали, Яша выходил на задний двор, запрокидывал голову к небу:

— Папа... Мама... Яша здесь. Я жив. Не бросайте меня. Если слышите — дайте знак.

Ответа не было. Только однажды жёлтый лист сорвался с дерева, лёг ему на плечо, и он спрятал его в карман как драгоценность. С той поры он больше не искал знаков — просто жил. Научился носить тишину внутри себя.

Иногда заглядывал сосед — сухонький старик, пахнущий табаком и дымом — приносил хлеб да пригоршню сушёного винограда. С ним Фатима говорила мягче, чем с прочими. Яша слушал их обрывки из-за косяка.

— Если Али не вернётся, — вздыхал старик, — тебе решать, кызым. Что делать с мальцом?

У Яши внутри всё сжималось. Он знал: он здесь — чужой и... свой. Его приняли — но на зиму, как щенка. Он боялся этой весны.

Вечером, когда азан растекался над селом, Яша невольно крестился — быстрым, тайным движением у груди. Фатима заметила. Ничего не сказала. Только подошла, накинула ему на плечи свою старую шаль:

— В дом. Остынешь.

Дом дышал ровно. Но в этой ровности жила тревога — тонкая, как волос. Али был в дороге. И если он не вернётся...

---

На следующий день девочки выпросили у матери разрешение искупаться.

— Только у отмели, — предупредила Фатима. — И Якупа с собой. Чтобы смотрел.

Дорожка к реке вилась меж огородов и каменных оград. Айше тащила корзинку с полотенцами, Зейнеп важно несла ладошкой лодочку из коры.

— Только у отмели, — повторил Яша строго. — Дальше — ни шагу.

У отмели вода шла ровно, в шаге дальше темнела яма. Яша наметил ногой границу, поставил на плоский камень кору-«флаг»:

— Вот тут — край. Сюда можно. Дальше — нет.

Айше первой ступила в воду и прыснула смехом от неожиданной прохлады. Зейнеп аккуратно плеснула себе на плечи воды, потом — сестре на спину: «Чтобы не простыла».

Яша присел на прибрежный валун. Смотрел не на девочек — на струю, на её рисунок. Привычка — замечать, куда тянет, где опасность — впиталась за недели скитаний.

Мысли ушли. Дом. Мать, которая всегда знала, где лежат его носки. Отец, у которого руки были тёплыми даже зимой. Василий — с его вечным «ну-ка, покажи, как держишься в воде» и хохотом до слёз.

— Якуп! — крикнула Айше. — Смотри, я как рыбка!

Он поднял голову — и увидел, как она тянется носком к «флагу», шагает на плоский камень, промахивается — и мгновенно уходит в узкий проскок между камнями. Шум оборвался.

Яша сорвался с места. Вода сомкнулась над головой, холодная и слепая; мокрая рубаха тут же стала тяжёлой. На секунду — темнота, глухота, паника: а вдруг не найдёт? Он нырнул вслепую, смахивая руками темноту — всплыл на глоток воздуха, снова ушёл. Пальцы зацепили шелковистые волосы, потом — тонкую ткань на плече. Есть. Он подхватил её под мышки, притянул к груди и, оттолкнувшись от скользкого камня, рванул туда, где светлее.

Берег был рядом, но каждый шаг по голышам давался, как по стеклу. Яша вытянул Айше на гальку, повернул на бок, приподнял плечо, дважды мягко хлопнул ладонью по спине. Сначала — ничего. Только синева на губах. Потом — короткий хрип, судорожный кашель, ещё один рывок дыхания. Вода стекла на камни.

— Дыши... давай. Ты же смелая.

Айше распахнула глаза, полные ужаса, и сразу уткнулась лбом ему в грудь.

Зейнеп упала рядом на колени, обняла сестру. Руки дрожали — она их спрятала в складки платья. Потом подняла взгляд на него — серьёзный, взрослый:

— Ты как папа... Ты нас защищаешь, Якуп.

В голове у Яши вспыхнул голос из другого времени: «Не бойся. Смотри вперёд. Вода любит храбрых». Он кивнул — не им, Василию: