Там, где плачут камни Том I

Глава 58

«Севастия. «Запасной двор»

---

Лошади осторожно ступали по булыжнику, пока Саид и Антон сворачивали к окраине. Там, за сломанным частоколом и низкими воротами из почерневших досок, прятался «запасной двор». Воздух здесь был другим — густым, с привкусом извести и гнили, будто сама земля пропиталась смертью. Сухая пыль хрустела на зубах.

Оттуда тянуло кашлем, сиплыми стонами и дребезжанием цепей. Снаружи, у стены, валялись обрывки материи; на них сидели худые тени — те, кто ещё дышал, но уже не жил. Сторож на табурете лениво крутил палку, прикурил папироску — и будто одной этой огоньковой точкой пытался отогнать смерть. На штанине у него белело пятно извести.

Антон прижал локти, стараясь дышать поверхностно. *«Господи, неужели и Илья превратился в одну из этих теней?»* Сюда свозили тех, для кого дороги больше не было.

Саид придержал коня:

— Прямо туда не сунемся. Надо вытащить старика Саввиди, но так, чтоб не подняли тревогу. — Он помолчал, обдумывая. — Раз в день отсюда вывозят мёртвых. К вечеру. Одна телега, один возница. С бумагой. Перехватим — войдём будто по приказу. Под шумок и заберём.

Антон сжал кулак, кивнул. План был единственным.

Они спрятались в тени. Время тянулось медленно — звон мух, далёкое бряцанье цепей, скрип телеги где-то за углом. Потом из-за поворота выполз скрип колёс; лошадь фыркнула, вожжи скрипнули.

Телега была низкая: облезлые ободья, мокрый брезент в тёмных разводах. Возница — сутулый, в засаленном армяке — щурился от вони, подгоняя кобылу.

Саид шагнул наперерез, поднял ладонь:

— Стой.

Лошадь остановилась. Серебро мягко блеснуло в руке Саида — и оказалось в ладони возницы.

— Через четверть часа получишь обратно свою телегу. С телами. Грязную работу мы сделаем за тебя. Бумагу — сюда. Язык — при себе.

Возница метнул взгляд к воротам, к монетам, к лицам. Серебро перевесило. Он спрыгнул с облучка:

— Понял. Жду у кожевни.

Саид сунул талон Антону. Они заняли места: Антон взял вожжи, Саид сел сбоку, придерживая брезент. Телега подпрыгнула на кочке и покатилась к створкам.

Жандарм у ворот поднялся с табурета:

— Бумага есть?

Антон подал талон. Тот покрутил его, протёр о рукав, сунул за ухо папироску и махнул плетью:

— Проезжайте. Слева — под навесом. Грузите быстрее.

Он отвернулся, прикурил от щепки и шумно затянулся. Дым смешался со смрадом; собаки под забором залаяли. Створы тяжело распахнулись, и телега въехала внутрь.

---

Воздух висел липкой тканью. С одной стороны под шатким навесом сидели ещё живые: согнутые фигуры, обнявшие колени; лица тусклые, глаза пустые. Двое уткнулись лбами в колени и застыли, как сломанные куклы. Один — тощий, как жердь — глядел перед собой мутными глазами: в них не осталось ни страха, ни надежды. Женщина в рваной рубахе дышала редко, тяжело, словно каждое движение воздуха обходилось ей жизнью. Никто не плакал и не стонал — они просто сидели, готовые принять смерть, как ночь.

По другую сторону, ближе к гнилому забору, лежали мёртвые. Их накрыли старой мешковиной и рваными холстами, кое-где сползшими, обнажая серые стопы и иссохшие пальцы. Оттуда тянуло тяжёлым духом — смесью гнили, мокрой ткани и извести. Известь не перебивала смрад, а делала его резче — так, что в горле першило, а глаза слезились.

В канаве вдоль стены блестела мутная вода с пузырями; мухи звенели над телами, облепив покровы и раны чёрной пеленой. Севастия дышала этим двором и делала вид, что его нет.

— Работаем.

Саид сказал это так, будто торговался за муку.

Брезент с шуршанием лёг на борт. Запах ударил выше глаз. Первый — лёгкий, как пустой мешок. Второй — тяжёлый, ещё тёплый. Третий — будто камень. Шаг — взял — положил — обратно. Плечи поймали ритм, руки стали деревянными, мир сузился до прямой «навес — борт — навес». Антон старался не думать, не чувствовать — только двигаться.

На третьем теле материя соскользнула, оголив ступню с синей жилой.

— Поднимай выше. Чтоб не смотрелось, — бросил жандарм у навеса.

— Чтоб не воняло, — отозвался Саид и швырнул на край охапку холстов. — У вас не двор, а падальня.

Жандарм передёрнул плечами и уткнулся в дощечку.

Краем глаза Антон увидел его — Илью. Тот сидел у столба; спина сползала по доске, губы потрескались, прядь липла к виску. И всё же в глазах жила упрямая искра — не смирение, а голая, несломленная жизнь.

Антон схватил его за локоть, наклонился к самому уху, будто ругает:

— Я — Искандер. Помнишь? Мы говорили на каменоломне. Я пришёл тебя забрать. Ложись. Притворись мёртвым.

Саввиди прищурился, в глазах мелькнуло недоверие:

— Ты... вспомнил что-нибудь про Василия? Или про Яшу?

Антон задержал дыхание, покачал головой:

— Нет... ничего.

Илья тяжело выдохнул — в этом выдохе слились горечь и облегчение. Горечь от того, что память всё ещё спит, и безмерное облегчение от того, что кто-то пришёл. Он закрыл глаза, и по щеке скатилась единственная слеза — не от отчаяния, а от неожиданной надежды. Только тогда он позволил себе вытянуться у столба — но теперь это была игра, спасительная.

Антон выпрямился:

— Саид! Помоги перетащить этого!

Саид подошёл, подхватил Илью под плечи. Со стороны это выглядело буднично: два надсмотрщика тащат ещё одно тело к телеге. Они донесли его до борта; Антон приподнял брезент, вместе уложили пожилого мужчину внутрь. Покров опустился, как тёмная вода. Антон оставил у лица крошечную складку — воздуха ровно на дыхание — и сверху швырнул охапку мокрых тканей.

---

Телега качнулась и пошла к выходу. Собаки взвились лаем; окрик караульного срезал звук, как нож. Створы разошлись медленно и пропустили наружу.

Булыжник запел под ободьями: телега шла тяжело, словно везла не тела, а камни. С мокрого брезента тянуло гнилью и известкой. Лошадь мотала головой; уздечка звякала, как ложка о стекло.

— Равняй шаг. Если побежим — заметят. Два поворота — и к кожевне. Заберём коней.