Там, где плачут камни Том I

Глава 59

Севастия. Этой же ночью

---

Севастия засыпала тревожно. Сумерки тянулись между домами, перетягивая уличные звуки. На базаре в последний раз звякнули весы, лавки торопливо хлопали ставнями. Пахло тухлой рыбой от лотков, мокрой шерстью от тюков, прелой соломой из подвод. Где-то у стены кошка шипела на собак, и те, повизгивая, расползались по закоулкам. Керосиновые лампы в нишах размазывали по камню жёлтые пятна — света едва хватало, чтобы различить лицо на вытянутой руке.

В этой предвечерней спешке Махмуд шёл быстро, но не бегом. Под полой кафтана прижимал к рёбрам кожаный мешок; монеты шевелились внутри, и их звон отдавался в груди. Каждый шаг позади отзывался эхом — то пропадёт на миг, то снова подкрадётся. Он ловил этот звук ухом, как зверь — шорох в кустах. Слишком много дорог осталось за спиной, слишком много раз приходилось выбирать, где повернуть, чтобы остаться живым.

«Идут за мной»

Махмуд срезал угол через тёмный дворик: слепая стена, колодезная цапфа, пустые кадки. Вышел в узкий переулок, где вонь от сточной канавы била в нос. Камни под ногами были влажными; луна в лужах дрожала. Он шагнул вглубь — и понял, что поздно.

Из тени выступили трое. Чёрные платки закрывали лица; только глаза — узкие щели — блестели в полумраке. На поясах поблёскивали кривые ножи, на пальцах — железные перстни. Сапоги у всех однотипные, с косым порезом на голенище: люди не с улицы, люди при деле.

— Не туда повернул.

— Пути тут мало, — добавил левый.

— А приказ — длинный. Осман сказал: живым не оставлять.

Махмуд замер. Пальцы легли на мешок под полой. Он сделал шаг назад, и лопатки упёрлись в мокрый камень.

— Осман заплатит вам и без этого. Забирайте монеты, только...

Нож полоснул. Не глубоко — наотмашь, как пастух режет верёвку. Горячая боль вспыхнула вдоль рёбер, уши заложило, мир стянулся в узкий круг. Махмуд вцепился пальцами в шершавый камень стены, ногти скребли, не находя опоры.

— Бери золото и добивай. Не оставлять живым. Так сказал Осман.

Слова ударили сильнее, чем сталь. Махмуд прерывисто вдохнул — воздух пах железом и луком, чьим-то дешёвым потом. В горле встала сухая щепа.

— Забирайте... Только... не...

Лезвие поднялось над ним — и в этот миг воздух рассёк сухой, тяжёлый звук: дубиной ударили по бочке. Средний рухнул, как подкошенный. Нож звякнул о булыжник и отлетел в канаву.

Али стоял в полушаге, дыхание ровное, плечи неподвижны. В его правой руке поблёскивал нож, но удар пришёлся рукоятью; на виске поверженного уже наливалась чёрная шишка. Али даже не взглянул на упавшего.

— Второй.

И второму хватило одного удара. Микаэл вышел из темноты молча, точно, неслышно. В его руках была железная полоса от тележной скобы; он опустил её коротко, сбоку — кость хрустнула, и человек осел на колени, затем повалился.

Третий дёрнулся в сторону, но Али шагнул так, что тот наткнулся на его ладонь. Пальцы легли на горло, прижали к камню, и только тогда блеснул у самого глаза тонкий клинок. Лицо нападавшего пошло пятнами.

— Кто вас послал?

— Мы... сами... за деньги...

Али не стал слушать дальше. Рукоять коротко ткнула в висок. Тело поехало вниз, подбородок стукнулся о камень, зубы клацнули. Переулок снова остался наедине с привычными звуками — далёким лаем, шорохом воды в канаве и редким «кап-кап-кап» крови с ладони Махмуда.

Микаэл уже был подле раненого, но Али первым подхватил его под локоть, удержал от падения.

— Ну вот, Махмуд, снова встретились. Видно, судьба велит нам пересекаться на тёмных поворотах.

Махмуд моргнул, разгоняя мутную волну перед глазами. Боль отступала, превращаясь в тупую жару под рёбрами. Пустота внутри медленно принимала слова.

— Осман... Хотел убить. За то, что я сказал: Фатиму надо отпустить. Он дал слово...

Али кивнул коротко:

— Знаю. Потому мы здесь. Теперь понимаешь цену его слов? Он платит золотом... и смертью.

Микаэл наклонил голову, прислушиваясь к улице — не бежит ли кто на шум. В темноте его глаза блеснули кошачьей искрой. Он снял с шеи узкий шарф и перетянул им рану Махмуда — туго, уверенно; ткань мгновенно потемнела.

— Потерпишь. До укрытия дойдёшь.

— А что... что я теперь могу? — выдавил Махмуд. Воздух резал лёгкие. Он чувствовал, как мешочек с лирами скользит в мокрой ладони. — Мне бы уйти отсюда живым...

Али положил ладонь ему на плечо — не давя, но так, что тот ощутил под пальцами спокойную силу.

— Теперь у нас одна цель. Мы вытащим тебя. Но и ты будешь с нами.

На секунду в груди Махмуда что-то качнулось: не надежда ещё — лишь смутная память о ней. Он кивнул. Мешочек в руке звякнул жалко, как пустая кружка. Впервые за все эти долгие дни золото показалось лишним грузом — холодным и бессмысленным.

— Идём.

Они двинулись вдоль стены, где тень была гуще. Микаэл шёл сзади, держа железяку наготове. На перекрёстке, куда тянуло косым ветром, хрипло окликнул ночной сторож; где-то под ивами хлюпнула вода. Вдалеке потянул мюэзин — глухо, сонно, как всегда в этот час.

— Видишь? — сказал Али, не оборачиваясь. — А ты предлагал лезть в караван-сарай. Они сами вылезли к нам.

— Ты был прав, Али. Мы разворошили осиное гнездо.

Микаэл проверял тень за спиной.

Ночь сомкнулась за их спинами, и Севастия сделала вид, что ничего не случилось.

---

« Севастия. Утро. Караван-сарай Османа.»

Утро принесло в город новые заботы и старые печали.

Комната была узкой и тёплой, пахла сушёными травами, тёплым молоком и мылом. В узком окне дрожал свет двора, за стеной коротко перебрасывались словами конюхи, изредка звякала упряжь — обычные звуки пробуждающегося дня.

Фатима сидела у низкого столика и медленным движением расчёсывала девочке волосы. На стульчике рядом устроилась Ангелина — та самая, что несколько дней назад едва дышала у порога, а теперь уже ожила: глазки влажно блестели, и чуть заметная улыбка осторожно держалась на губах. На коленях у неё пристроился пудель — Лулис, коричневый, тёплый; лежал смирно, только уши у него время от времени подрагивали от каждого шороха.