Там, где плачут камни Том I

Глава 67

Эрзинджан. Турецкая тюрьма.

Коридор пах сыростью, мочой и страхом. Алёна шла за охранником, сжимая ладони так сильно, что ногти впивались в кожу. Сердце билось часто, неровно — от страха, от надежды, от того, что сейчас увидит его. Живого. Или то, что от него осталось.

Где-то в глубине камер стонал раненый — протяжно, безнадёжно. Кто-то молился вполголоса — армянские слова, едва различимые. Стены были влажными, облупленными, с потёками ржавчины. Единственный фонарь под потолком давал скупой желтоватый свет.

Охранник остановился у железной двери. Ключи звякнули. Он не смотрел на Алёну — равнодушно, как на груз.

— Десять минут, — бросил он. — Ни секундой больше.

Замок щёлкнул. Дверь открылась с протяжным скрипом.

Алёна вошла.

Камера была узкой, как гроб. Три шага в длину, два в ширину. Единственное окошко под потолком — не больше ладони — пропускало тусклый свет. Пахло плесенью, потом и чем-то ещё — болезненным, гниющим.

На нарах сидел человек.

Алёна замерла.

Это был Алексей. Но не тот, которого она помнила.

Худой — так, что скулы выступили острыми углами. Левый глаз почти затёк — багровый синяк от брови до щеки. Губа разбита, запёкшаяся кровь в уголке рта. Рубашка грязная, порванная на плече. Руки — с ободранными костяшками, ногти чёрные.

Он поднял голову. Увидел её. Замер.

На мгновение — просто смотрел. Не веря. Потом что-то мелькнуло в глазах — узнавание, радость, боль.

— А, это ты, — хрипло сказал он. Голос сел, сухой, будто давно не пил. — Мой ветер, который всегда бежит за мной. Что ты здесь делаешь?

Алёна шагнула к нему. Горло перехватило — не могла говорить. Только смотрела на его лицо, на синяки, на то, как он дышит — коротко, осторожно, будто рёбра болят.

— Боже мой, Алексей, — выдохнула она, голос дрогнул. — Что они с тобой сделали? На тебе лица нет...

Он усмехнулся — попытался улыбнуться, но губа треснула, и он поморщился.

— Ещё спасибо им, что я живу, — сказал он, морщась от боли. — Всё нормально. Не такое мы уже видели. Сволочи, хоть бы гитару дали.

Алёна опустилась рядом на нары. Дерево было холодным, шершавым. Взяла его руку — горячую, сухую, с мозолями и ссадинами. Он вздрогнул от прикосновения, потом сжал её пальцы — крепко, будто боялся, что она исчезнет.

— Перестань, — прошептала она. — Всё будет хорошо. Я договорилась. Будет обмен. Они возьмут турецкого солдата, тебя отпустят.

Алексей медленно покачал головой. Отпустил её руку. Откинулся на стену — осторожно, будто спина тоже болит.

— Почему именно меня? — тихо спросил он. — Здесь есть ещё пленные русские. Мне не нужны привилегии. Останусь здесь. Освобожусь вместе со всеми, если будет суждено. Дальше скоро наши подойдут, вот-вот подойдут.

— Алексей, не говори глупости, — твёрдо сказала Алёна, хотя голос предательски дрогнул. — Это обмен один на одного. И других тоже поменяют потом.

Он посмотрел на неё. Долго. В глазах — усталость, боль, но и что-то ещё. Упрямство.

— Спасибо, ветерок, — сказал он и прижал её руку к щеке. Кожа была горячей, щетина колола ладонь. — Я знаю, что ты проделала для меня, на что пошла. Но мне не нужна такая жертва. Я жду, когда подойдут наши, когда услышу рёв пушек. А потом возьму свою гитару и запою о нашей победе. А сейчас я не брошу остальных здесь. Спасибо.

Алёна поняла, что Алексея не уговорить. Она подошла ближе, обняла его — осторожно, боясь причинить боль. Он вздрогнул, задержал дыхание, но обнял её в ответ. Прижал к себе — так крепко, что она почувствовала, как бьётся его сердце. Часто. Неровно.

Она посмотрела на него — на его лицо, на синяки, на запёкшуюся кровь у виска. Смотрела так, как будто боялась, что больше его не увидит. Запоминала каждую черту.

— Алексей, оставайся в живых, — сказала она сквозь слёзы. Гладила его лицо ладонью — щёку, скулу, лоб. — Я тебя очень прошу. Ты мне нужен.

— Я вернусь, ветерок, — прошептал он в её волосы. — Ветер всегда возвращается. Жди меня. Но я вернусь сам. А не как трус.

За дверью — резкий стук.

— Время! — крикнул охранник.

Алёна вздрогнула. Отстранилась. Посмотрела на него последний раз — на его измученное лицо, на глаза, в которых было столько боли и столько упрямства.

Она встала. Пошла к двери. Не оглядываясь — иначе не выдержит, вернётся, упадёт на колени и будет умолять его согласиться.

Дверь открылась. Алёна вышла.

Дверь закрылась за ней. Лязг железа.

Она стояла в коридоре. Прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Слёзы катились по щекам — горячие, солёные.

Он отказался. Боже, он отказался.

Охранник прошёл мимо — равнодушно, как мимо стены. Алёна вытерла лицо рукавом — мокрым, холодным — и пошла к выходу.

Ноги еле держали. В ушах звенело. В горле стоял комок.

Он остался там. В этой клетке. Один.

---

Снаружи, у ворот тюрьмы, её ждал Тигран.

— Ну? — коротко спросил он.

Алёна покачала головой:

— Отказался. Сказал, что не бросит остальных. Что освободится вместе со всеми, когда придут наши.

Тигран тяжело вздохнул. Провёл рукой по лицу.

— Упрямый, — пробормотал он. — Честь... — Он посмотрел на Алёну. — Что будем делать?

Алёна замолчала. Смотрела на ворота тюрьмы.

Я не могу его бросить. Не могу просто уйти.

— Он погибнет, если останется здесь, — тихо сказала она. — Если русские возьмут город штурмом, турки убьют всех пленных первыми.

Тигран кивнул. Он знал, что она права.

— Тогда придётся сделать без его согласия, — сказал он просто.

Алёна подняла глаза:

— Что?

— Подкуплю охранников и турецкого офицера, который отвечает за пленных, — пояснил Тигран. — Для турок Алексей — обуза, которого всё равно придётся кормить или расстрелять при наступлении. А возврат своего солдата, даже рядового, — это плюс в отчёте. Им всё равно, кого менять, главное — отчётность и деньги. Утром Алексею скажут, что ведут на допрос. Выведут к воротам — там уже будет их конвой. Пока он поймёт, что происходит, будет поздно.