Там, где плачут камни Том I

Глава 12

«Карс, Российская империя, гарнизон, конец марта 1916 года»

---

К рассвету Карс был похож на большой, чуть охрипший улей. Туман свивался в сизые ленты над шатрами, крепостные стены розовели, будто их коснулись раскалённые ладони. Холодный воздух щипал ноздри, нёс запах дыма, конского пота и смазанной стали.

У обоза солдаты снимали промёрзший брезент, укладывали ящики с сухарями, подтягивали упряжь. У винтовочных пирамид лязгали затворы — чистили оружие. В воздухе висело то особое предвкушение, когда всё ещё тихо, но уже ясно — колонна скоро тронется в поход. Цель называли негромко — Трапезунд. А дальше, чуть погодя, каждый добавлял своё: «как Бог даст», «а может, черти, и до Царьграда».

У палатки медчасти сёстры перевязывали на ходу укладки: бинты, спирт, хинин, жгуты. Фельдшер, щурясь на свет зажигаемого окурка, переписывал мелом номерки на ящиках. Под брезентовым навесом молча ждала подготовленная двуколка с красным крестом на борту — вычищенная до блеска, будто и она понимала, чем сегодня кончится этот хрупкий рассвет.

Чуть поодаль, на перевёрнутом ящике с выцветшей вывеской «Патроны 7,62», был развернут импровизированный столик для добровольцев. Поручик — уставший, но собранный, с тенью небритости на щеках — листал список, старая чернильница подпрыгивала от каждого резкого штриха. В нестройной очереди стояли разные люди: крестьяне в поскрипывающих шушунах, городские в потёртых на локтях сюртуках, армяне, греки, русские — у каждого в глазах горел свой, сокровенный повод и одно общее выражение: «довольно».

В самом хвосте — Игнат. Он мял в крупных, ещё пахнущих углем ладонях застиранную шапку, очки засунул во внутренний карман — не потому что стеснялся, а чтобы не казаться лишним среди этих плеч и натруженных рук. За спиной — инженерная школа, несколько вылазок с партизанами, бессонные ночи у постели племянника и оглохшее от горя сердце. Та самая точка, после которой яснеет только одно: оставаться в стороне — уже предательство. Предательство самого себя.

— Фамилия? — не поднимая глаз, бросил поручик, тыча пером в бумагу.

— Саввиди, Игнатий Васильевич.

— Род занятий?

— Инженер-строитель, — ответил Игнат. — Из Трапезунда.

— Служба была?

Игнат на миг увидел перед собой бледное, осунувшееся лицо Василия на подушке, дрожащую руку Алёны над миской с остывшей водой.

— Было, — ответил ровно, без колебаний.

Поручик вскинул на него взгляд — один быстрый, внимательный, сканирующий — кивнул, почти незаметно, провёл пером по списку, сунул карточку:

— Зачислены. Добровольческий батальон при корпусе. Инструктаж — в шестнадцать ноль-ноль. Обмундирование — у интенданта, справа. Винтовку — по расписанию у оружейного.

— Служу государю и Отечеству, — отчеканил Игнат. Слов было мало, но голос лёг на своё место — твёрдо и без дрожи.

У палатки снабжения уже толклись, переминаясь с ноги на ногу, новобранцы. Интендант, седой и колючий, как ёж, с прищуром мерил глазом размер плеч, вытаскивал из штабелей шинели: «Этому — сорок восьмой… нет, гляжу, всё-таки пятидесятый. Подпоясь туже, чтобы не болталось. Сапоги не натирай — смажь салом, к вечеру будут как родные». Игнат надел грубую хлопковую гимнастёрку, подтянул ремень, взял в руки винтовку — привычная, знакомая тяжесть легла в ладонь как давняя, почти родная.

По соседству полковой священник устроил маленький походный иконостас на ящике из-под патронов. Он коротко, без пафоса благословлял каждого: «Храни тебя Бог, сынок». Кто-то крестился неловко, с оглядкой, кто-то — привычно, с лёгким поклоном. Кто-то просто снимал фуражку и беззвучно кивал, не в силах вымолвить слово.

— Следующий! К станку! — рявкнул оружейный, человек с лицом, изборождённым старым шрамом.

— Саввиди, — подал карточку Игнат.

— Есть, значится. Винтовка за номером… Проверь затвор, не заедает? Прицельную не крути, выставлена. Патроны — два пакета под сумку, один в ранец. Баюкать не вздумай — железо любит дело, а не нежности.

Игнат ловким движением проверил ход затвора, щёлкнул — короткий, уверенный, металлический звук врезался в утро. Отступив, на секунду задержал взгляд на далёкой, почти мифической линии крепостной стены. Солнце уже окончательно прорезало туман, перекрасив брезентовые палатки в тёплое золото. Кони в привязи беспокойно мотали головами, ловя свежий ветерок. Где-то беззаботно смеялся мальчишка-поводырь из обозной прислуги — звонко, не к месту, по-детски, отчего вся эта военная машина вдруг стала до боли живой и настоящей.

Он встал в сторонке, прислушиваясь к многоголосому дыханию лагеря — как вода булькает по трубам походной кухни, как глухо бубнят офицеры над разложенной картой, как фельдшер ругается ласково и устало: «Да не суетись ты, как ошпаренный». В нагрудном кармане зашуршал сложенный вчетверо листок — та самая неотправленная записка, которую он накануне перечитывал десяток раз, пока тени от коптилки танцевали на стенах: «Алёна, я не смогу быть рядом, когда ты уедешь. Но я пойду навстречу — туда, где тебя могут ранить. Если встретишь медсанбат нашего корпуса — спроси о Саввиди. Я буду держать слово: вернусь. Если Бог даст, вернусь к тебе».

Он не стал доставать её. Просто положил ладонь на грудь — молчаливое обещание.

Рядом старший унтер, ворча себе под нос, учил двоих новеньких — как на ходу, не глядя, снимать с предохранителя, как правильно класть винтовку на ремень, где держать большой палец левой руки, чтобы отдача не щёлкнула им по носу. Игнат слушал краем уха и повторял движения автоматически — в памяти его всё ещё считался мост, пролёт, опора. Теперь вместо бетонных опор были люди. И их надо было вести.

— Группа добровольцев — шагом марш! — скомандовал поручик, и голос его сорвался на сиплой ноте.

Откуда-то из глубины лагеря, из-за повозок, вышел невысокий коренастый капитан с проседью в чёрной бородке, окинул строящихся быстрым, цепким взглядом, сказал просто и буднично:

— Работы будет много. Головой живите, ребята. Дураков война не любит. Она их собирает первыми.