Там, где плачут камни Том I

Глава 15

Симера. Два часа спустя

---

Время тянулось. Микаэл всматривался в лесную просеку до рези в глазах. Дорожка, по которой должны были выйти Наира с матерью, оставалась пустой. Он уже различал каждую ветку, каждый камень, но всё равно не мог отвести взгляд: вдруг сейчас мелькнёт её силуэт, знакомая походка, детская рука, вцепившаяся в подол. Сердце гулко билось где-то в горле, не давая дышать.

Вокруг глухо перекликались возницы, укладывали последние тюки — мука, детские одеяла, немного посуды, свернутые ковры. Лошади фыркали, перетаптывались, чувствовали нетерпение людей. Над зарослями лозняка висел сухой запах пыли, дегтя и натруженной кожи.

— Ма, воды… — тихий голос мальчишки дрогнул у телеги.

— Терпи, душа, сейчас, — ответила женщина, затягивая ремень на сундуке. — Главное — в середине идти, не рвись вперёд.

— А та тётя придёт? — ребёнок кивнул в сторону просеки.

— Придёт, — сказала она, но взгляд тревожно метнулся к Микаэлу.

Под рогожей негромко застонал раненый турок. Микаэл бросил быстрый взгляд — дышит. Ещё жив.

— Надо выдвигаться, — подошёл Антон, убирая часы в карман. Лицо у него было жёстким. — Задерживаться нельзя. Осман не будет ждать — каждый миг против нас.

— Знаю, — не отводя взгляда от тропы, ответил Микаэл. — Но я не уйду без неё. Ведите людей. Я вернусь.

— Это ловушка, — тихо, но жёстко сказал Антон. В голосе дрогнула тревога. — Они именно этого и добиваются: чтоб кто-то остался один.

— Тогда пусть добьются, — Микаэл посмотрел на него. В глазах — усталый огонь. — Без Наиры и ребёнка у меня нет дороги.

— Если ты останешься — колонна ослабнет, — упрямо продолжил Антон. — Люди поймут по-своему: что можно делиться, тянуть время.

— Ты ведёшь колонну, — отрезал Микаэл. — Я возвращаюсь за Наирой.

— Вернёшься — где искать тебя?

— Между мельницей и Турна-гёлем. Если не приду к рассвету — считай меня в хвосте.

Антон стиснул губы. Хотел возразить, но слова застряли. Он помнил, как Микаэл ещё мальчишкой таскал за Наирой вёдра с колодца, как стоял за неё стеной на ярмарке, когда к девушкам лезли турецкие мальчишки. Это было не просто упрямство — целая судьба, спаянная в одну нитку.

Секунда тишины растянулась. Где-то щёлкнула пряжка, залаял на руках у девочки крошечный щенок — тут же стих.

— Что с этим турком? — перевёл Антон взгляд на повозку, где под рогожей лежал Али. — Рану стянули, кровь не идёт, но брать его в колонну — риск. Свои не поймут.

— Бросить — значит предать себя, — спокойно ответил Микаэл. — Он ехал нас предупредить. Оставьте здесь, в тени. Если вернусь — заберу. Если нет… Бог судья.

— И всё же… — Антон на миг запнулся. — Если он окрепнет раньше, чем ты…

— Свяжи узлом под осью, не развяжет, — коротко сказал Микаэл. — Воды оставь. И нож не рядом.

Антон кивнул, шагнул вперёд и крепко обнял его — так обнимают брата перед последней дорогой.

— Довезу всех, клянусь, — выдавил он. — И если смогу, пришлю людей навстречу. Береги себя, брат.

— Береги их, — так же крепко ответил Микаэл. — И не сворачивай в балки — держись гребня.

Он помолчал, потом добавил:

— Если не вернусь — приди за мной. Живым или мёртвым.

— Приду, — хрипло ответил Антон. — Обещаю.

Команда прокатилась шёпотом и окриками: «По местам! По парам! Дети — в середину!» Кто-то перекрестился. Скрипнули колёса, и повозки одна за другой нырнули в зелёный коридор лесной дороги. На миг показалась рука Антона — поднятая в прощальном жесте, — и исчезла в листве.

Когда последний обод растворился за кустами, лес вокруг опал. Всё стихло. Микаэл стоял, слушая, как удаляется гул, затем подтянул ремень карабина, поправил ремешок на фляге и двинулся обратно — в сторону Симеры.

---

Чем ближе к деревне, тем явственнее шёл в нос гарь. Сначала — тонкая нитка в воздухе, потом — тяжёлый, едкий запах, прилипший к волосам и рубахе. Он прибавил шагу, переходя на бег. Камни били по ступням сквозь тонкую подошву, под ногами хрустели ветки. Каждая тень казалась угрозой, каждый отзвук шагов в лесу заставлял напрягаться. Один раз ему почудился женский вскрик — оказалось, прибитая к столбу жестянка звенела на ветру.

Осколок голубой черепицы у обочины заставил его сжаться — Наирин дом был крыт такой же. Он сорвал черепок с травы и сунул в карман.

Симера лежала распахнутой раной.

Сгоревшие балки. Пух над закопчёнными стенами. На площади — перевёрнутый глиняный горшок, детская дудочка с треснувшим мундштуком. У колодца — брошенное ведро, верёвка с обгоревшими волокнами. Где-то ещё потрескивал огонь.

Двор у дома Наиры он узнал по груше. Та самая, под которой сидел её отец — тихий, широкоплечий, с ладонями, пахнувшими виноградом. Та самая, под которой Наира повязывала голубую ленточку в волосы и спрашивала застенчиво: «Красиво?»

Под грушей лежала Анаит.

Та самая, что кормила его долмой, когда он приходил за Наирой. Которая гладила по голове и говорила: «Береги её, сынок».

Лицо — спокойное. На груди — узел с иконами, перетянутый детским платочком.

Микаэл опустился на колени. Земля была тёплой. Пальцы сложились в крест, губы шевельнулись:

— Со святыми упокой…

Он поправил платочек, чтобы не развязался, накрыл край узла краем фартука.

— Прости, мама, — прошептал он. — Я не успел.

Он вскочил. Дом — пуст. Через заднюю калитку — смазанные следы торопливых ног, едва различимые в пепле. Дальше — в лес, по узкой тропе на склон.

Он побежал, хватая воздух рвано. Ветки били по лицу, оставляя тонкие царапины, пахло сырым лишайником и жжёной шерстью. Чуть выше тропа раздваивалась: одна вела к речной тропе, другая — к обрыву. Он свернул вверх.

— Только бы не поздно, — выдохнул он шёпотом и прибавил ходу.

У кромки скалы ветер стал резче. Внизу гремела вода, дробясь о камни. Он подошёл, прижался коленом к осыпи, заглянул — и мир на миг качнулся.

В ложе реки лежали три женские фигуры: белизна платьев и тёмные пряди, раскиданные по камням.