Там, где плачут камни Том I

Глава 16

Лес, окрестности Симеры. Этим же вечером.

---

Наира шла по лесу, спотыкаясь о корни. Каждая ветка цеплялась за платок, за подол. Ноги деревенели, в икрах жгло, дыхание рвалось хрипом, а перед глазами то и дело темнело.

Она ухватилась за шершавый ствол бука, щекой прижалась к холодной коре и медленно сползла на колени.

— Немного… только немного… — прошептала она, и собственный голос показался чужим.

Лес стоял гулкий, настороженный. Где-то вверху щёлкнула ветка, перекинулась с дерева на дерево белка, в кустах тонко звякнуло — может, ящерка сорвалась с камня. Воздух пах сырой листвой и горем — тем особым запахом, который воцаряется там, где недавно плакали. Наира положила ладони на живот. Там, в тёплой глубине, тихо постукивала маленькая жизнь — ровно и упрямо.

— Бедняжка моя… прости, — шепнула она. — Но мы живы. Пока живы.

Мысли, как птицы, то разлетались, то снова слетались в одну точку. Мать — последний взгляд у порога, сухая ладонь на щеке и короткое: «Беги». Элина — как стояла на гребне скалы, гордая, прямая, и тот страшный выбор в её глазах. Шум воды внизу. «Господи, помилуй…» И Микаэл — его плечи, его голос, когда он смеялся ночью, возвращаясь с мельницы: «Мы ещё заживём, вот увидишь». Он должен искать её. Обязательно ищет. Не может иначе.

— Милый… только бы ты был жив, — сказала она в ветви и перекрестилась.

Силы отозвались слабой волной. Она подтянулась, встала, придерживая спину, и снова двинулась по тропинке, которая то набирала высоту, то расползалась корнями и исчезала под папоротником. Стемнело быстро: ещё свет — и вдруг тени слиплись, каждое дерево стало на шаг ближе. Где-то ухнула сова, зашуршала мышь, и сердце подскочило к горлу. Ей хотелось лечь прямо здесь, в мягкую подстилку из прошлогодних листьев, свернуться, уткнуться лбом в прохладную землю и забыться. Но в этих местах ходили волки — о них рассказывала мать: «Не смотри им в глаза. И не беги. И молись».

«Хоть бы деревушка… хоть бы сеновал… хоть бы угол человеческий, где есть вода», — думала Наира, проводя языком по сухим губам. Воды не было со вчерашнего вечера. Пару раз попадались кисловатые лесные ягоды — она рассасывала их медленно, от которых снова можно было идти. Но голод вламывался в живот тупой болью, и от усталости всё вокруг двоилось.

— Всё… — она не то сказала, не то выдохнула. — Больше не могу.

Тело сложилось само. Она рухнула у подножия раскидистого дерева, прижалась щекой к прохладной земле, и слёзы потекли сами — тихо, без рыданий. В слезах мелькали лица: мать — тёплая, пахнущая хлебом; Элина — с упрямой косой и смехом, что звучал даже в пост; Микаэл — с чернилами на пальцах, когда писал ночью письма и думал, что она не видит.

«Я должна жить, — сказала себе Наира, сжимая живот обеими руками. — Ради него. Ради нас троих».

Рассвет коснулся леса бледной дымкой, потом розовым светом пробился сквозь верхушки, и птицы, по одной, неохотно включились в утреннее пение. Наира лежала в полудрёме, на границе сна и яви. И вдруг почувствовала: кто-то дышит ей в лицо. Тёпло, немного влажно. Что-то крупное нависло и осторожно коснулось губами щеки.

Она рывком распахнула глаза — и замерла. Совсем рядом стояла лошадь. Высокая, плотная, с блестящей в росе гривой. Рыже-вороная, с белой отметиной на лбу. Большие глаза внимательно смотрели на неё, уши настороженно прижались.

Лошадь фыркнула и качнула головой.

— Алтай… — сорвалось с её губ, еле слышно. — Алтай, это ты?

Он — да, это был он — шагнул ближе и ткнулся мягкими губами ей в ладонь. Вспомнилось сразу — как прошлым летом они с Элиной привозили для Фатимы корзину фруктов, и Али, улыбаясь сдержанной улыбкой, сказал: «Погладь его, не бойся. Он понимает, как человек». Тогда Наира стояла у калитки, кормила Алтая свежей травой, а он терпеливо перебирал губами её пальцы.

— Помнишь меня, милый? — она провела ладонью по тёплой морде. — Помнишь, как я тебе гриву чесала?

Алтай стоял спокойно, лишь изредка переступая. Наира, чувствуя, как возвращается ясность, нашла повод, подтянула к себе. В седле болталась стременная лента. «Али ранен или убит, — мелькнуло. — А конь ушёл и нашёл меня».

Она попыталась подняться — ноги дрожали. Опёрлась о колено, подтянула другую ногу, ухватилась за путлище. Мир качнулся — она прижалась лбом к холке, вдохнула терпкий запах конского пота, сухой травы и пыли. Осторожно сунула носок в стремя, нашла баланс, поднялась, перекинула вторую ногу — и оказалась в седле.

— Сможем, — сказала она коню и себе одновременно. — Потихоньку. Только аккуратно, слышишь? — и погладила его по шее.

Алтай дернул ушами и сделал пробный шаг. Она перехватила поводья, села глубже. Лошадь шла мягко, осторожно выбирая, куда поставить копыто, и, кажется, знала — груз у неё теперь двойной.

Куда ехать? Левая тропа вела к низинному логу, где стояла холодная вода — там по весне пасли коз. Правая уходила к перелеску, и дальше — к старой мельничной лощине; за ней тянулся узкий путь к Турна-гёлю. Про тот путь любил говорить Али: «Аскеры его не жалуют: конь соскальзывает, а пешему тяжко». Но Алтай не колебался: сам выбрал правую тропу, что стелилась мягче и брала чуть вверх.

— Вези, — шептала Наира, снова и снова проводя ладонью по его шее. — Вези туда, где люди. Или туда, где спасение. Я доверяю тебе.

С каждой сотней шагов кровь возвращалась к пальцам и щекам. В ушах перестал стучать пустой колокол, распрямилась спина. Наира поймала себя на том, что шепчет детскую колыбельную — ту самую, которую пела ей Анаит: «Ай, люли-люли, ай, люли-люли…», и рука сама легла на живот. Малыш внутри ответил лёгким толчком — не протестом, скорее знаком: «Я слышу».

Лес редел. Между стволами стали видны продранные межи, где прошлым летом жгли стерню, и узкая лента тропки потянулась ровнее. Слева послышался журчащий звук — вода. «Вода!»

На первом же пригорке, где тропа подалась к ручью, Наира спешилась, опустила ладони в воду. Она была ледяной. Пила медленно — маленькими глотками, как учила мать: «Не жадничай, иначе заболит». Потом набрала в пригоршню, смочила губы, лоб, шейный сгиб. Конь опустил морду, шумно втянул и тоже пил — ровно, не торопясь.