Там, где плачут камни Том I

Глава 17

Карс, центральная площадь. На следующий день после выступления армии.

---

Карс жил — и одновременно ждал. С вечера обсуждали слухи, с рассветом сметали с лотков газеты. У булочных спорили о сводках, у трактира — о сроках наступления на Трапезунд. В воздухе стояла сухая, звенящая готовность.

Василий оказался в самом центре этого гула. Вчерашний деревенский парень — а сегодня среди шинелей, разговоров на трёх языках, чужих уверенных голосов. Он ходил по улицам без цели, просто чтобы идти. Камни мостовой отдавали в ступни тупой болью; мысли метались и возвращались туда, где больнее всего. Антон и Микаэл не вернулись. Значит, к Яшке — не пробраться. Значит, что он скажет отцу, если тому удастся выжить и добраться до Карса? «Где твой брат?» — и что ответить?

Когда становилось совсем тяжело, вспоминалась Мария. Как смотрела не на него — мимо, туда, где стоял Фёдор Павлиди. Прямая спина, спокойные слова. Человек, у которого всё было с рождения. «Я её люблю», — думал Василий и тут же злился: на себя, на судьбу, на неповоротливое собственное молчание.

На углу рынка ему в ладонь сунули сложенный вчетверо листок. Мальчишка мелькнул и исчез. Бумага была серая, дешевая; краска отпечатывалась на пальцах. Василий развернул.

Это был манифест — резкий, злой. Слова шли короткими ударами: «Царь — глух. Война — мясорубка. Богатым — серебро, нам — окопная грязь. Народ молчал слишком долго». Василий прочитал раз и ещё раз. В груди шевельнулось что-то знакомое — чувство, которое он давно носил, только не умел назвать. Несправедливость. Похожее на ту, что обожгла, когда Мария прошла к гостям графа, не глядя.

«Может, Микаэл прав? — подумал он. — Может, это не просто горячка?» Если отвлечься от красивых слов — разве не так всё и устроено? Почему у Фёдора — и форма, и порода, и дорога выложена заранее; а у него — ничего, кроме горящего изнутри «люблю»?

Он свернул листок, спрятал во внутренний карман. Присел у старого фонтана. Вода текла ровно. Василий снова развернул манифест и прочитал вслух шёпотом:

«Пока один сытый ест на серебре, другой гибнет в грязи окопов. Мы — народ. Мы — сила. Мы молчали слишком долго».

Слова встали на место. Грусть не ушла, но обрела форму. Он поднялся — медленно, осторожно.

«Дело не в Фёдоре, — подумал Василий. — Дело в том, что его мир устроен так, что у меня нет шансов». И вдруг это перестало быть оправданием: если мир несправедлив — значит, его можно изменить.

Он двинулся дальше. Город вдруг открылся другими слоями. Вот на ступенях сидят двое солдат — армянин и русский — делят папиросу, молчат одинаково. Вот лавочник, снимая шапку, быстро крестится вслед колонне санитарок. Вот у стены, где раньше висело объявление о ярмарке, кто-то мелом пишет «Землю — тем, кто пашет». Рядом — сорванный листок с портретом государя.

На перекрёстке стояли двое молодых. Василий прошёл мимо, но ухо само поймало:

— Сегодня ночью. Скажи Артавазу: подвал у армянской школы. С огнями осторожно.

Он не обернулся. Лишь на секунду задержал шаг. «Сегодня ночью», — откликнулось под сердцем. Страх был — липкий, реальный. Но в нём появилось что-то ещё: решимость, пока ещё тихая.

К вечеру он дошёл до окраины — там, где начинались лагерные шатры. Затянулся гул: грузили, ругались, смеялись, пели хриплыми голосами про дом, которого у многих больше не было. Из медчасти выкатили тележку с ящиками — «бинты», «хинин», «спирт». Он невольно задержался: вдруг Алёна… Но в проёме показалась чужая сестра в белом чепце, и Василий опустил взгляд. «Сынок, отходи», — сказала она по-матерински. Он шагнул в сторону и, отходя, понял: его дорога — не отсюда.

Ночь легла быстро. Василий зашёл в дешёвую чайную у базара, выпил крепкого чаю — без сахара, чтобы чувствовать язык. Достал манифест, расправил, ещё раз прочёл последнюю строку и свернул. Пальцы больше не дрожали.

«Пойду ли я? Смогу ли?» Ответ пришёл не словами. Он поднялся и, не торопясь, вышел на улицу.

---

Улица на окраине Карса к вечеру вымирала быстро. Собаки вытягивались на пыли и лениво косили глазами на редких прохожих, фонари ещё не зажгли, но тёплый сумрак уже сгущался в подворотнях. Василий стоял напротив покосившегося домика с низкой крышей и глухими ставнями и чувствовал, как в ладонях выступает липкий пот. В висках — стук: не бой, а неровное глухое «тук-тук-тук».

Назад — и опять ничей. Вперёд — и хоть какой-то смысл.

Он стоял у двери и понимал: это — точка невозврата. До сих пор он искал брата как частное дело, свою боль. А за этой дверью — что-то больше.

К дому подходили «случайные» люди: двое в поношенных шинелях, будто демобилизованные; женщина с корзиной — внутри торчал буханец и край газетного свёртка; подросток в кепке, смявший в кулаке шпагат. Они не оглядывались, не переговаривались — каждый будто просто проходил мимо, но у двери на мгновение задерживался, ударял костяшкой раз-два—пауза—раз. На стук отвечали таким же рисунком, и человек исчезал за притвором.

У порога, в тени, стояли двое — часовые. Тот, что моложе, кудрявый и смуглый, глядел цепко и насмешливо. Старший — плечи сутулые, усы редкие, на лице незаметная улыбка человека, привыкшего спрашивать, прежде чем впускать.

— Добрый вечер, — сказал Василий, подходя, стараясь, чтоб голос не дрогнул.

— Вечера у всех разные, — отозвался кудрявый. — К кому пришёл?

— Я… от Микаэла, — быстро выговорил Василий. — Микаэла Акопяна. Он мой друг. И Антон Космидис тоже.

Старший чуть наклонил голову, рассматривая его. Потом коротко кивнул:

— Подождёшь здесь.

Он исчез за дверью. Этот промежуток — десять ударов сердца — растянулся до бесконечности. Василий впервые ясно понял, за что стоит рисковать жизнью.

— Проходи, — сказал старший, распахивая створку. — И глаза не таращь.

Внутри пахло керосином и типографской краской. Под потолком коптила лампа, тень её плавала по стенам. Вдоль длинного стола сидели человек двадцать — в крестьянских пиджаках, рабочих блузах, студенческих куртках. Василий почувствовал на себе оценивающие взгляды: кто-то изучал открыто, кто-то — украдкой. Женщина средних лет с усталым лицом поджала губы — недоверчиво. Молодой рабочий с забинтованной рукой кивнул ему почти дружелюбно. Пожилой армянин с седой бородкой внимательно смотрел на него.