Там, где плачут камни Том I

Глава 18

Карс, тюрьма. Ночь

---

Камера оказалась не той чёрной ямой, что рисовало воображение — просто квадратная комната с арочным потолком, побелённая кое-как, с железной решёткой на маленьком окне под самым потолком. Пахло мокрым камнем, мышами и чем-то острым — дешёвым табаком, наверное. На полу — тонкая подстилка из тюковины, рядом — жестяная кружка с водой. Дверь массивная, с глазком. В углу — тёмное пятно на камне. Василий лежал на этой подстилке, медленно собирая разбитые мысли.

— Очнулся, — сказал голос из полутьмы.

На лавке напротив сидел человек лет сорока: сухой, жилистый, с ровной белой полоской шрама у виска. Глаза — тёмные и спокойные. Он протянул Василию руку — не сверху вниз, а просто ладонь к ладони.

— Ираклий, — представился. — Из Батума. А ты?

— Василий, — сказал он и вдруг хрипло рассмеялся: — Грек.

— Вижу, — уголок губ Ираклия дрогнул. — Тут у нас интернационал: вчера сидел еврей-часовщик, позавчера — армянин-переплётчик, неделю назад — русский студент. Раз в сутки нас меняют, а камень остаётся тем же.

— За что тебя? — спросил Василий, прислушиваясь к собственному телу: там всё ломило, но цело.

— За слова, — просто ответил Ираклий. — Слова, которые не любят слышать начальники. А тебя — за какие?

— За глупость, — честно сказал Василий. — Пришёл туда, куда не звали. Хотел помочь. Хотел… — он замолк, а потом добавил тише: — А может, и не за глупость. Может, наконец-то за правильное дело.

Ираклий кивнул.

— Ничего. Глупость — это ещё не грех, если из неё выходишь умнее. Тут главное — не давать страху делать за тебя выбор.

Он откинулся к стене, посмотрел на Василия:

— Слушай. Скоро позовут на допрос. Будут хорошим и плохим по очереди. Задача — выбить имена. Помни: у них нет того, что ты не скажешь.

— А как… не дать?

— Не молчи камнем — это их злит. Отвечай коротко: «Пришёл случайно, никого не знал». И дыши. Страх — нормально.

Он постучал костяшкой по стене — коротко, ритмом. Из соседней камеры ответили тем же. Ираклий кивнул.

— Ты давно здесь? — спросил Василий.

— Два месяца. До этого — в подвале полицмейстера. Там пахнет хуже. Здесь — почти курорт, — Ираклий на секунду усмехнулся. — Ну, хорошо, не курорт. Но, по правде, страшно там, где один. Нас двое — значит, легче.

Он сдвинул кружку с водой к Василию:

— Пей маленькими глотками. И думай. Не о том, чего боишься — о том, ради чего пришёл. Ради чего стоит держать язык и спину. У каждого своя причина. У меня — двое детей и жена. Я хочу, чтобы они жили в месте, где за правду не садят. У тебя — что?

— Брат, — выдохнул Василий. — Яша. Его забрали. Я пришёл… потому что не могу больше стоять в стороне. Потому что если этот мир устроен так, что у графа есть всё, а у меня — только любовь, — значит, мир неправильный. — Он помолчал и добавил: — А ещё потому, что те люди… они стали мне за полчаса роднее многих знакомых. Они живут не для себя.

— Хорошая причина, — одобрил Ираклий. — С таким не стыдно сидеть. С таким и говорить легче.

Они замолчали. За дверью кто-то прошёл — сапоги по камню звякнули шпорами. Где-то далеко кашлянул человек так тяжело, будто выкашливал обиды.

— Скажи, — осторожно начал Василий, — а Микаэла ты знаешь? Акопяна. Армянина.

— Знаю, — кивнул Ираклий. — Хороший малый. Упрямый. Если не убьёт себя в партизанах — вытащит полдеревни. — Он взглянул на Василия пристально. — Не называй его имени там, ладно?

— Не назову, — сказал Василий. — Ни его, ни чужих. Ни девчонки с чернилами на руках, ни мальчишки, который принёс новость.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо произнёс Ираклий. — А теперь — спи. Сон — тоже оружие. Без сна на допросе ты — пустая бочка: стукнули — звенит.

Он устроился на лавке, закинул руки за голову, прикрыл глаза. Василий лёг на тюковину, подложил ладонь под щёку, посмотрел на белёную дугу потолка. Он представил: небо, две звезды из вчерашней ночи, вода в фонтане. Мария с букетом ландышей. А потом — лица из подпольной типографии. Давид с ясными глазами. Девчонка с чернильным пятном на руке. Артаваз, исчезнувший за забором.

«Они — моя семья теперь, — подумал он. — Я выбрал их, и они выбрали меня».

Он глубоко вдохнул — влажный каменный холод — и провалился в короткий сон.

---

Разбудил шум. Скрежет ключа о железо, короткий окрик, шаги по камню. Дверь рванулась.

— Саввиди! — каркнул голос. — На допрос!

Ираклий успел едва заметно кивнуть Василию — «дыши» — и прикрыл глаза.

Василий поднялся. Ноги налились свинцом, но держали. Он шагнул к дверям и, уже переступая порог, пальцем коснулся края лавки. «За девчонку с чернилами на руках. За мальчишку, который принёс весть. За Ираклия. За Яшу. За тех, кого ещё не знаю, но кто верит в то же, что и я».

За порогом пахло керосином и мокрой кожей. Двое городовых вели его под локти — не грубо, но так, что рука чувствовала железную силу.

«Не молчи камнем. Не говори лишнего. Дыши», — звучал в голове голос Ираклия.

Он шёл — и вдруг впервые за этот день понял: страх никуда не исчез, он просто встал позади. Впереди было то, ради чего он пришёл в этот домик: право самому выбирать, кем быть.

---

Лампочка под потолком мигала. Пыль в луче висела неподвижно. Василий сидел на жёстком стуле, запястья стянуты холодными браслетами. Пот медленно стекал по спине. Рот пересох. Следователь — высокий, сухой, с усталым лицом чиновника — неторопливо прохаживался вдоль стола, иногда касался пальцами папок.

— Значит так, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Фамилия?

— Саввидис. Василий. Из Трапезунда.

Голос прозвучал чужим — хрипловатым.

— Возраст?

— Девятнадцать.

Скрипнуло перо по бумаге. Миг тишины. За окном кто-то торговал рыбой — голос далёкий, но живой. Оттуда, из другого мира.

— Что делал на явке?

— Хотел услышать, о чём говорят. Я… за равноправие. За мир.

— Мир, — повторил следователь. — Мир — это когда люди не прячутся в подвалах, юноша. Ты был среди скрывающихся. Это не разговоры, это заговор. Ты понимаешь разницу?