Там, где плачут камни Том I

Глава 19

Карс, армянский квартал. Полночь

---

Было за полночь, а в доме купца Ивана Авросиади ещё теплился огонёк. Мария лежала, но сна не было. На коленях — письмо Фёдора, перевязанное тонкой лентой. Бумага хранила запах чернил и ландышей.

Она развязала ленту, развернула письмо. Почерк Фёдора — ровный, чёткий, без завитушек:

«Мария, я думаю о Вас каждый час. Когда смотрю на карту, вижу не линии фронта, а дорогу к Вам. Когда слышу музыку в офицерской столовой, вспоминаю, как Вы улыбались за столом в тот вечер. Это не проходит. Это не может пройти. Я знаю — слишком рано, слишком дерзко. Но я не умею врать, даже самому себе. Я Вас люблю. Ф.П.»

Пальцы невольно сжались, помяв края бумаги. Фёдор... Как он стоял тогда в прихожей, стряхивая снег с плеч. А глаза — серьёзные, без игры. И когда граф произнёс за столом о «будущей судьбе», Фёдор смотрел только на неё. В голосе не было ни дрожи, ни мольбы. Просто — как факт. Оттого и поверила мгновенно.

Если слушать сердце — оно уже выбрало. Один взгляд Фёдора — и привычный мир качнулся. Не титул, не форма — то, как он смотрел, будто давно знает её.

Но если слушать память...

Она отложила письмо, подошла к комоду. В нижнем ящике, под стопкой носовых платков, лежала старая открытка — выцветшая, с нарисованным букетом незабудок. На обороте — детский неровный почерк:

*«Маша, с днём рождения! Я принёс тебе васильков, но они завяли по дороге. Прости. В следующий раз принесу живые. Вася.»*

Ей было тогда двенадцать, ему — тринадцать. Он пришёл с охапкой цветов, все мятые, половина осыпалась. Стоял на пороге, красный, мялся и бубнил: «Извини, Маш, я бежал быстро, они не выдержали». А она смеялась и целовала его в щёку — по-сестрински, легко. Тогда ей казалось, что Василий будет всегда. Как дом, как небо.

Теперь... После встречи с Фёдором даже воспоминания о Василии стали будто чужими. В его присутствии было тепло, как от печки зимой: не обжигает — греет. Но этого тепла вдруг стало мало. Хотелось не печки, а огня. Не уюта, а страсти.

*«Что со мной? — подумала она, комкая открытку. — Почему я такая? Василий хороший, честный, любит меня... А я?»*

А она вспомнила, как в ту субботу Василий сидел за столом — худой, бледный, с этой страшной неподвижностью в глазах. Как смотрел в окно, шевеля губами беззвучно. Как сжал вилку, когда Фёдор её рассмешил. И как ушёл — не попрощавшись толком, не оглянувшись.

*«Он знал, — подумала Мария. — Он всё понял в тот вечер. И ушёл. Просто ушёл, не требуя, не упрекая. Как это по-василиевски...»*

На тумбочке — засохший васильковый букетик в хрустальной вазочке. Он принёс его перед той субботой, когда зашёл с пахлавой. А она забыла поставить в воду. Теперь цветы смотрели упрёком — сухие, ломкие.

— Что я скажу папе? — прошептала она в темноту. — И как смотреть в глаза Василию…

Где-то в доме скрипнула половица — наверное, Лена встаёт к окну. Уже две недели после той субботы ночами подходит, вглядывается в темноту — не идёт ли кто. Ждёт Антона. А утром глаза красные.

*«У каждого своя война, — думала Мария. — У Лены — ждать Антона. У меня — выбирать между Василием и Фёдором. Какая же я эгоистка...»*

Она потушила свечу. За ставнями шелестел ветер, далеко лаяла собака, и ещё дальше — глухо ударил колокол с крепостной башни. Один удар. Два. Три.

Мария укрылась с головой, зажмурилась и шепнула:

— Будь что будет.

И только тогда уснула — беспокойно, с обрывками снов, где Фёдор протягивал руку, а Василий стоял в стороне и молчал.

---

Утро воскресенья разбудили привычные звуки. На кухне позвякивал противень — Лена вытаскивала из духовки баранину. Запах разливался по дому — тёплый, уютный. Во дворе кто-то чихнул, курица закудахтала. С улицы доносился перезвон — торговцы расставляли лавки.

— Лена, давай скорее! — Иван Антонович уже третий раз заглядывал в дверь кухни, поправляя жилет. — Я с вечера ничего не ел!

— Ещё пять минут, папа, — откликнулась Лена, не поднимая глаз от противня. — Пусть зажарится как следует.

— Вай-вай, опять «ещё пять минут»… — проворчал он, но глаза смеялись. — Пока ты доведёшь до румянца, я уже сам стану румяным от голода!

Мария спустилась последней. Умылась холодной водой, заплела косу, накинула платок — скромный, домашний. В зеркале увидела бледное лицо, синеву под глазами.

Наконец сели за стол. Иван Антонович перекрестился, поцеловал хлеб — большой тёплый каравай. Пошло вино из Трапезунда — густое, тёмное. Хруст ножа по корочке, первые довольные вздохи. Иван Антонович отрезал себе ломоть баранины, макнул в подливку, прожевал с закрытыми глазами:

— Вот это дело. Мама ваша так готовила… — На секунду лицо помягчело. — Молодец, Лена. Антон счастливый, что такую невесту нашёл.

Лена вздрогнула. Опустила вилку, сжала губы. Иван Антонович спохватился:

— Ой, прости, дочка... Я не хотел...

— Ничего, папа, — тихо сказала она, но голос дрожал. — Просто... Столько дней ни слуху, ни духу. Они с Микаэлом ведут людей через горы… Ждём. Каждую ночь просыпаюсь, думаю — вдруг вернулся. А там никого.

— Не рви сердце, — посуровел Иван Антонович. — Парни умелые, дорогу знают. Антон обещал вернуться — вернётся.

Он помолчал, потом сжал её руку:

— Свечу поставлю. Сегодня же. В Пантелеймоновской. И за Антона, и за Микаэла.

— Спасибо, папа, — прошептала Лена.

Иван Антонович перевёл взгляд на Марию, которая молчала, рассеянно крошила хлеб на мелкие кусочки.

— А ты чего притихла? — спросил он, прищурившись. — Третий день будто не в себе. Не заболела?

Он всмотрелся. Под глазами синева, губы закушены, руки комкают край платка.

— Или у тебя что-то другое?

— Всё в порядке, папа, — быстро ответила она, не поднимая глаз. — Устала чуть-чуть.

— Я не про усталость, птичка, — мягко сказал Иван Антонович. — Скажи лучше: что с Василием? Он с той субботы ни разу не заходил. Шахматы его так и стоят... — Он кивнул на угловой столик. — Обидела его?