Там, где плачут камни Том I

Глава 20

Карс. Центр. Губернская улица

---

Весь вечер Мария просидела за письменным столом, глядя на пустой лист бумаги. Перо лежало рядом — сухое, нетронутое. Чернильница открыта. Но слова не шли.

«Дорогой Василий...» — начинала она в уме. И дальше — пустота. Как объяснить письмом то, что сама не до конца понимала? Как уложить в строчки всю боль, всю вину, всё, что накопилось за эти дни?

Она представила, как он развернёт конверт. Прочтёт первые строки. Поймёт. И что будет в его глазах? Облегчение? Боль? Ненависть?

«Нет, — решила она, откладывая перо. — Не так. Не через бумагу. Он заслуживает услышать это из моих уст. Не из письма отца. Не из чужих слов. От меня».

К ночи она приняла решение: завтра, как только рассветёт, пойдёт к нему сама. Скажет всё честно, в лицо. Попросит прощения — если он примет. И отпустит — если не простит.

«Лучше один трудный разговор, чем долгая тень», — повторила она про себя.

---

На следующий день Мария встала рано, надела платок и тихо вышла из дома, пока все ещё спали. Она знала: если скажет отцу или Лене — начнутся уговоры, возражения, отговорки. А ей нужно было сделать это самой.

Лена проснулась, когда Мария уже застёгивала башмачки у двери:

— Ты уверена?

— Уверена, — твёрдо сказала Мария. — Он должен услышать это от меня. Не от папы. Не из письма. От меня.

Она вышла из дома, не оглядываясь.

---

Мария шла по узкой булыжной мостовой восточного квартала, стараясь не спотыкаться о выщербленные камни. Лёгкие башмачки звонко цокали по неровному покрытию. Утренний свет цвета бледного золота ложился на потемневшие вывески пряничных лавок, заставлял мерцать медные ковши у харчевен, рождал длинные тени возле кузниц. Всё дышало привычной жизнью — торговцы открывали лавки, хозяйки выносили воду, дети выбегали на улицы с первыми криками. Но в груди у Марии становилось всё теснее с каждым шагом.

Она шла к дому дяди Игнатия — к Василию. К тому, кого когда-то знала лучше собственной души, а теперь будто не знала совсем. Как найти слова для разговора, который откладывался слишком долго?

В последние дни чувство вины царапало изнутри. Столько горя свалилось на его долю — бегство из родной деревни от турецких гонений, потеря маленького Яшки в лесах по дороге в Карс, неведение о судьбе родителей. А она, вместо того чтобы подставить плечо, отпрянула. Струсила перед людскими толками, испугалась запятнать репутацию семьи.

Дом дяди Игнатия был скромным — невысокий, каменный, с простыми ставнями. Но аккуратный: штукатурка ровная, крыша целая, двор подметён. Дом инженера — без излишеств, но с достоинством. Игнат Васильевич всегда следил за порядком, даже когда уезжал на стройки.

Только сейчас что-то было не так.

Калитка приоткрыта — странно. Ставни распахнуты настежь. Дверь не заперта.

Мария осторожно поднялась по ступенькам и постучала костяшками пальцев по потрескавшейся краске. Тишина. Только где-то в глубине дома тикали старые часы да потрескивали остывающие дрова в печи.

— Василий? — негромко позвала она.

Никто не отвечал. Мария помедлила, потом осторожно толкнула дверь и шагнула в сумрак прихожей. Здесь пахло печным дымом и пылью, сухими травами и чем-то кислым, домашним. На стене висели те же самые крючки для верхней одежды, тот же облупившийся зеркальный осколок в простенькой рамке.

Голоса донеслись из комнаты. Мария замерла, прислушиваясь. Говорили двое — негромко, деловито. Она различила слова «беглец», «проверить», «здесь не появлялся». Сердце болезненно сжалось. «Неужели Василий в бегах? Что же случилось?»

Собравшись с духом, Мария переступила порог гостиной — и застыла. В комнате стояли двое мужчин в тёмных шинелях с синими кантами. Один — рыжеватый, с жёсткими чертами лица — склонился над открытым комодом, методично перебирая содержимое ящиков. Другой — смуглый, с тёмными усиками — осматривал книги на полке.

— Кто вы такая? — не поднимая головы, сухо спросил рыжеватый. Голос у него был казённый.

— Мария Авросиади, — ответила она, стараясь говорить ровно. — Пришла к Василию Саввиди. Он здесь живёт у дяди... Где они? Что происходит?

На мгновение в комнате стало так тихо, что слышно было, как в керосиновой лампе отваливается нагар и падает на стол.

— То есть сами сюда явились? — второй жандарм отложил книгу и прищурился. — Очень кстати. Мы — из жандармского отделения. Разыскиваем беглеца — Василия Саввиди, который сбежал из-под стражи. А вы, значит, знакомы с ним? Отлично. Может, знаете, где он скрывается? Пройдёте с нами для дачи объяснений.

— Я... я ничего не знаю о его делах, — выдохнула Мария, чувствуя, как холодеют руки. — Мы просто... давно знакомы. Детские друзья.

— Вот это мы и выясним, — ровно сказал первый, поднимаясь. — Прошу вас, мадемуазель.

Она не стала упираться — понимала, что это бесполезно. Её повели через двор — не под руки, не с особой грубостью, но так, чтобы сразу стало ясно: это не светский визит, а официальная процедура. У ворот дожидалась пыльная повозка с глухими дощатыми бортами. Мария забралась внутрь, прижала к груди ладони и устроилась в углу на жёсткой скамейке.

Повозка скрипнула и тронулась. За решётчатым оконцем мелькали знакомые картины — огни лавок, силуэты прохожих, кривые переулки старого Карса.

Мария закрыла глаза. «Что скажет отец? Что подумают в городе? И главное — что стало с Василием?»

Здание жандармерии встретило её железным скрежетом тяжёлой калитки и резким запахом сырости и казённой шерсти. В вестибюле тускло горели газовые рожки, на стене висел потускневший портрет государя в золочёной раме, а под ним — длинная лавка для посетителей.

— Присаживайтесь, — коротко бросил один из конвоиров. — Ждите вызова.

Мария устроилась на краешке лавки, сложила руки на коленях и стала ждать. Время тянулось мучительно. Слышались торопливые шаги по коридорам, звяканье ключей, отрывистые команды.

— Встаньте. Полковник Савельев вас примет, — отозвался дежурный сержант с усталым лицом.