Там, где плачут камни Том I

Глава 21

Госпиталь Красного Креста. Трапезунд. Апрель.

---

На железной койке в душной палате госпиталя лежал мужчина. Над ним равномерно капала из подвешенной стеклянной банки кровь — звякала о стенки, как невидимый метроном. Сквозь марлевую занавеску по потолку ползли блики керосиновой лампы. Пахло карболкой, йодом и застоявшимся потом.

Из соседней палаты доносился тихий бред — кто-то всё повторял «газы... газы...», будто заклинание против незримого врага.

Он шевельнул ресницами. Веки дрогнули, но сразу опустились — свет резал, словно нож. По лбу выступила испарина, и он почувствовал, как жар волнами накатывает изнутри.

Второй раз удалось открыть глаза ненадолго: белёсая пелена, расплывшаяся тень ширмы, чёрный силуэт стойки с бутылью. В голове гулко отдавалось недавнее — резкий удар, оглушительный треск, вспышка, будто небо разорвалось над окопом, и — тишина, тяжёлая, как земля.

Трапезунд... штурм... команда «вперёд!»... И провал.

«Я жив? Или это уже после?»

Он попробовал повернуть голову — обожгло болью. Где-то глубоко, ниже пояса, откликнулась тупая, чужая боль — не острая, а именно тупая, словно что-то важное ушло и оставило пустоту.

Губы распались, язык прилип к нёбу.

— ...Пить, — сорвалось шёпотом.

Чуть шуршнуло платье. Над ним оказалась ладонь — прохладная, осторожная. Смоченный водой тампон коснулся пересохших губ; глоток оказался маленьким, но он словно вернул миру очертания.

— Потерпите, Игнатий... — голос был тихим, дрожащим, живым. — Я здесь. Всё будет хорошо.

Он присмотрелся — и на белом фоне проступило лицо. Светлое, усталое, с влажным блеском в глазах. Незнакомые тени под глазами.

Алёна.

Он моргнул, боясь, что видение рассыплется.

— А... Алёна... — губы едва сложились в имя. — Как... как вы...?

— Слава Богу... — она улыбнулась так, как умеют улыбаться только после долгого страха. — Вы очнулись.

Она помнила тот день — когда увидела его имя в списке поступивших раненых. Почерк дежурного врача: «Саввиди Игнатий Васильевич. Рядовой. Осколочное ранение. Критическое состояние». Сердце остановилось. Руки задрожали. Игнатий... здесь... ранен...

Она помнила, как бежала в приёмный покой, как увидела его на носилках — бледного, в крови, без сознания. Как доктор покачал головой, когда она спросила про ноги. Как четыре дня не отходила от его постели, боясь, что он не проснётся.

По её щекам побежали слёзы. Он хотел поднять руку — вытереть их — но пальцы едва шевельнулись.

«Странно, — подумал он сквозь пелену. — Ещё недавно я прощался с Василием, собираясь в путь — чтобы найти её. И вот теперь лежу здесь, а она сама рядом...»

Он сдался усталости, прикрыл глаза.

— Зачем... вы пошли в армию? — спросила она едва слышно, и голос сорвался. — Это ведь из-за меня...

Он улыбнулся уголком рта — бледно, виновато.

— Не только... — одними губами. — Нельзя было... оставаться...

— Глупый, — прошептала она, касаясь его лба. — Глупый мой...

Но он уже провалился в темноту — короткую, тёплую, спасительную.

---

Коридор был полутёмным, стены шершавые от известки, за дверьми постанывали раненые. Где-то стонал мальчишка, который не переставал звать маму.

Доктор остановился у приоткрытой палаты: у кровати, склонившись, сидела медсестра. Она не двигалась, только время от времени пальцем уводила слезу к виску.

Он подошёл неслышно, положил ладонь ей на плечо.

— Наша работа такая, — сказал тихо. — Если каждый раз пускать близко... слёз не хватит на всех.

Алёна выдохнула, провела тыльной стороной руки по лицу.

— Этот человек... — она чуть улыбнулась. — Он мне очень дорог.

Доктор кивнул. За два года войны он видел многое.

— Понимаю, — он перевёл взгляд на бирку у ножки койки: «Саввиди Игнатий Васильевич. Рядовой. Осколочное».

Помолчал, выбрал слова:

— Жаль. Очень жаль, что не удалось спасти ноги... — он добавил уже суховато: — Обе ниже колена. Осколочное было тяжёлое — раздробило кости, повредило артерии. Выбора не было.

Алёна сжала губы, кивнула.

— Пока не говорите ему, — продолжил доктор. — Дайте сознанию окрепнуть. Морфин по схеме, питьё — часто, по глотку. Лихорадка спадёт — начнём учить его жить заново. Ему понадобится человек рядом. Не на дежурства, а по-настоящему.

Он устало провёл рукой по лицу.

— Он добровольцем пошёл? — спросил тихо.

— Да, — едва слышно ответила Алёна. — Из-за меня... Я была не права тогда...

Голос её дрогнул, но потом окреп:

— Я буду рядом. Всегда буду рядом.

— Хорошо, — доктор положил на тумбочку ампулу, поправил стойку с системой. — Это главное. Лекарства лечат тело. А душу... — он взглянул на неё с усталой мудростью. — Душу лечит только любовь. Я зайду перед вечерним обходом. Если учащение пульса или жар — зовите немедленно.

Он ушёл так же тихо, как пришёл. В коридоре снова зашуршали подошвы, кто-то кашлянул, дверь в перевязочную щёлкнула скобой.

В палату заглянула старшая сестра — пожилая, сухощавая, с строгими глазами.

— Алёна, — позвала негромко. — Смена закончилась час назад.

— Я останусь, — не поворачивая головы, ответила Алёна.

— Нельзя так. Четвёртые сутки не отходишь. Упадёшь — кому он нужен будет?

— Я не упаду.

Старшая сестра вздохнула, подошла ближе. Взглянула на спящего.

— Родственник? — спросила мягче.

— Нет... — Алёна наконец обернулась. Глаза покраснели от бессонницы. — Просто... очень дорогой человек.

Старшая помолчала, потом кивнула:

— Понятно. Ладно. Но хоть поешь что-нибудь. Я пришлю Дуньку с супом.

Она ушла, тихо прикрыв дверь.

Алёна намочила губку, провела по пересохшим губам Игнатия, по виску. Проверила пульс — слабый, но ровный. Взяла его руку — тёплую, тяжёлую — и не отпускала, вслушиваясь в каждое его дыхание.

Четыре дня она не отходила от его кровати. Выпросила у старшей право дежурить здесь больше положенного. Боялась заснуть — вдруг не услышит, как он позовёт? Боялась отойти даже в перевязочную.