Там, где плачут камни Том I

Глава 22

Трапезунд. Апрель 1916. Штаб Кавказской армии

В комнате штаба было душно. Сквозняк лениво шевелил занавес у приоткрытого окна; в воздухе стояли махорочный дым и резкая карболка из лазарета. Полевой телефон потрескивал на столе, а по стене ползли пыльные лучи, упираясь в большую карту побережья — бумага распухла от сырости, уголок держался на гвозде и булавке. Голубым мелом отмечены горные перевалы, красным — речные долины и тропы; стрелы маршем уходили к Константинополю.

Возле карты стоял генерал Лиохвицкий и длинной металлической указкой постукивал по хребтам и просёлкам.

В круге офицеров — адъютанты, командиры батальонов, связисты. Среди них — штабс-капитан Фёдор Павлиди. Его батальону досталась левая окраина Трапезунда. Город пал почти без боя: турки отступили поспешно, будто и сами не верили, что русские дотянутся сюда.

«Первый камень положен, — думал Фёдор, глядя на карту. — Дальше — Константинополь. И когда-нибудь этот берег снова вздохнёт под греческим флагом».

— Вот здесь, — генерал ткнул указкой в узкое горло ущелья к юго-востоку, — будь у нас сейчас подкрепление, перерезали бы им отход. Не дали бы перегруппироваться у Константинополя. А так… — он раздражённо отложил указку.

— Господин генерал, — осторожно подал голос адъютант Макаренко, — депеши всё нет. Гонец задерживается. В Петрограде хлебные очереди, забастовки на заводах. Дума критикует военное командование, левые кричат о мире. Поставки буксуют. Может статься, подкрепления вообще не будет…

Повисла тягучая пауза. Лиохвицкий стиснул челюсть, вглядываясь в карту, будто та могла ответить.

— Пройти горы, взять порт, положить людей — и теперь встать, — медленно сказал он. — Неприемлемо.

Фёдор поднял руку.

— Разрешите предложение, господин генерал?

— Говорите, штабс-капитан.

— В Трапезунде и окрестных сёлах остались наши — греческие дружины самообороны. У меня там люди, контакты в приходах. За несколько дней подниму до тысячи штыков и поставлю их под наше командование.

Лиохвицкий коротко кивнул и сразу холодно спросил:

— Кто даст им полномочия? Кто разрешит доступ к складам и патронам? Старосты без документов пальцем не шевельнут. И кто отвечает за порядок?

— Возьму на себя, — спокойно сказал Фёдор. — Нужен пакет на Карс: санкции и печати для общин — от коменданта. Пройду один, быстро, без шума. Вернусь — начну сбор.

На столе коротко звякнул телефонный колокольчик и умолк. Где-то у окна кашлянул связист.

— Вы сами себе яму роете, штабс-капитан, — прищурился генерал. — Нам людей не хватает, а вы уйдёте.

— Вернусь за шесть суток, — ответил Фёдор.

Сердце коротко толкнуло: успеть всё — долг и сердце.

— Телеграммы каждые двое суток. Если линия ляжет — пошлю курьера.

Лиохвицкий перевёл взгляд на адъютанта:

— Потери при занятии города?

— По предварительным — до двух сотен убитых, ранены около тысячи. Перевязочные на исходе: бинты, йод, карболка; морфий — мало, противостолбнячной сыворотки — считанные флаконы. Госпитали просят пополнение.

— Организуйте санитарные бригады из местных — добровольно, но разъяснить толково, — коротко распорядился генерал. — И порядок держать: по складам не шарить, с населением — корректно, с пленными турками — тоже. Мы не турки. Это должно быть видно.

— Турок почти нет, — буркнул один из ротных. — Разбежались. Боятся расправы.

— Зря боятся, — устало ответил Лиохвицкий. — Да кто им теперь объяснит…

Он снова посмотрел на Фёдора, будто примерял его к карте.

— Ладно. Срок — неделя. Пакет возьмёте у дежурного. Телеграммы — каждые двое суток, хоть шифром, хоть открытым, лишь бы доходили. Обратно — через Эрзерум, отметитесь у коменданта. Опоздаете — пойдёте под суд. И запомните: вы едете как офицер штаба, а не как жених.

— Понимаю, — тихо сказал Фёдор.

Генерал поднял руку, будто ставил точку:

— Отправление завтра. В полдень. Коня подадут во двор штаба. До того времени — приведите в порядок бумаги и людей. Всё должно быть готово.

— Есть, господин генерал.

Фёдор коротко расписался у дежурного за маршрутный пакет и вышел во двор. Город гудел дневной суетой: в порту кряхтели матросы, на площади торговки выкладывали хлеб и зелень, у лазарета санитарная повозка стояла с открытыми дверцами. Над горами в сторону Карса тянулась голубая дымка.

Завтра. В полдень. Впереди — дорога и неизвестность.

---

«Улицы Трапезунда. Утро»

---

В то самое утро, пока штабные часы отсчитывали последние часы до отъезда Фёдора, Алёна шла по улицам. День стоял солнечный, и город будто дышал новой жизнью: на домах развевались полотнища, на лицах — облегчение. На набережной пахло солью и смолой; в порту перекликались матросы, чайки падали к воде, как белые обрывки письма.

Кто-то обнимался прямо на улице, кто-то смахивал слёзы с морщинистых щёк. Русские вошли почти без боя — и это казалось чудом, как тёплый ветер после долгой бури.

Она была в санитарной форме: ворот чист, волосы убраны в гладкий узел, губы едва подкрашены — не по приказу, а по зову сердца. Люди, проходя мимо, кивали ей, благодарно улыбались. Из лавки с тканями высунулся хозяин — сухонький армянин — и произнёс, спотыкаясь на русских словах, но старательно:

— Бог в помощь.

Алёна улыбнулась и пошла дальше.

У перекрёстка её остановила пожилая женщина в выцветшем платке, с рукой, перевязанной по локоть.

— Доченька… можно? — и, не дожидаясь ответа, поцеловала ей руку.

Алёна смутилась, чуть отступила:

— Не надо… пожалуйста.

— Вы наш свет. Наш ангел. Без вас бы нас уже не было, — сказала бабушка, и в голосе её дрожали слёзы. — Скажите им там, что мы молимся.

Алёна обняла её осторожно, чтобы не задеть перевязь. От платка пахло печёной кукурузой и ладаном.

— Скажите… а где здесь церковь? — спросила она, отпуская женщину.

— Недалеко. Прямо два переулка, потом направо. Церковь святой Анны, красавица… Камень старый, добрый.