Там, где плачут камни Том I

Глава 10

Деревня Симера, окрестности Санты, Трапезунд

---

В деревне Симера жизнь застыла. Ещё вчера босоногие дети гоняли по улочкам тряпичный мяч, по вечерам из-за плетней тянулся запах очага и слышались песни под дудук. Теперь ветер одиноко шуршал выжженной пылью, перекатывая по пустым дворам клочья пепла. Только церковный колокол раз в день, глухо и осторожно, разрезал тишину, будто опасаясь потревожить чей-то вечный сон.

Пара карательных налётов оставила не просто пустые дворы — они оставили молчание. Глухое, всепоглощающее. Из сотен семей — единицы. Кто ушёл в горы, к партизанам, кто перебрался за границу, кто навсегда остался в родной земле. Но в каменном доме у Колодезной улицы, за плотно прикрытыми ставнями, всё ещё теплилась жизнь.

Наира — высокая, с туго заплетёнными косами — складывала в чемодан не вещи, а осколки прошлого. Делала это медленно, бережно, будто боялась упустить последние крошки своего мира: бабушкин шерстяной платок, хранивший запах дыма и полыни; вышитый передник, протёртый у подола; засушенную веточку базилика — чтобы помнить запах дома; холщовый мешочек с тмином — «на лёгкие роды», как велела старая повитуха Маро. На самое дно, завернув в мягкую ткань, она положила крошечные детские носочки, ещё не знавшие тепла хозяйских ног.

— Мам, — сказала она, не оборачиваясь. — Не начинай снова. Ты едешь с нами. Микаэл в Карсе всё устроил.

Анаит стояла у окна, придерживая ладонью старую раму. Лицо её, испещрённое морщинами, сохранило несгибаемую твёрдость женщины, пережившей и голод, и войну. За пыльным стеклом раскидистый абрикос клал короткую тень на вытоптанный двор. Под старой грушей лежал камень с вырезанным крестом. Там покоился её Артём. Часть её самой.

— Нет, доченька. Тут моя жизнь. Вся. Тут отец твой спит. Кто за ним приглядит? А скот? Огород? Всё же пропадёт…

Наира захлопнула чемодан и подошла ближе. В её походке читалась не только тяжесть беременности, но и решимость.

— Мама, речь не про скот и грядки. Турки могут вернуться в любую минуту. Они выжигают деревни. Сжигают дома с людьми, гонят женщин колоннами. В лучшем случае останешься на улице. В худшем… — она не договорила.

Анаит выдохнула. Плечи её сгорбились. Она всмотрелась в глаза дочери — и увидела в них ту самую стальную силу, что передаётся из поколения в поколение молча, с молоком матери.

— Свою жизнь я уже прожила. Всё, что было — Бог дал. И бедность дал, и радость, и эту войну. А ты, дитя моё… — её натруженная ладонь легла на округлившийся живот Наиры. — Скоро родишь. Береги его.

— Когда начнутся схватки, мне нужны твои руки, твой голос. Я не справлюсь одна. Это не просьба, мама.

Тишина качнулась, как колыбель. Тревога и страх в сердце Анаит отчаянно спорили с робкой надеждой на спасение дочери и внука — и отступили, сломленные материнской волей.

— Хорошо, — сдавленно кивнула она. В глазах блеснула слеза. — Дай мне времени… соберу иконы да кое-что по мелочи.

— Только быстро, мама. Через час выходим. До переправы далеко, идти лесами. Там Микаэл должен ждать.

— Иду, — покорно ответила Анаит и, пошатываясь, ушла в соседнюю комнату, где пахло ладаном и старой бумагой.

На мгновение в доме стало слышно всё: жалобно скрипнула крышка сундука; по грубому полу качнулась тень от ветки; в устье печи рассыпался последний уголёк. Наира положила ладони на живот — ребёнок отозвался лёгким толчком. «Подожди ещё чуть-чуть, — мысленно шепнула она. — Скоро будем в безопасности».

Она оглядела родную кухню: присыпанная мукой миска, медный таз, глиняная кружка с паутинкой трещинки, половичок у порога, вытертый до дыр её детскими ногами. Подошла к чемодану, перевязала его полосой чистой простыни крест-накрест. С полки сняла последний тонкий лаваш, испечённый матерью, завернула в полотнище, сверху положила щепотку соли и маленький ножик.

Из соседней комнаты донёсся негромкий шёпот — Анаит читала молитву, перебирая потёртые иконки. Наира присела на край заскрипевшей лавки, прислушиваясь. Вдалеке раз, другой ударил колокол — глухо, осторожно.

Она поднялась, проверила ремни, откинула тяжёлую ставню — узкая полоска света легла на пол, упёрлась в порог. На минуту Наира задержала пальцы на шершавом дверном косяке, где когда-то ножом нацарапали детские риски их с сестрой роста. Рядом, совсем незаметно, углём из печи она поставила новую черту — будущую. Для того, кто ещё не родился. И улыбнулась — сквозь подступающие слёзы.

— Иду, мама, — сказала она в пустоту. — Я готова.

За окном стояла гулкая тишина — как перед бурей. А внутри дома, вопреки всему, тлела надежда.

---

Наира остановилась у знакомого деревянного забора, исчерченного глубокими трещинами, и постояла, вглядываясь в тишину чужого теперь двора. В Симере приумолкли даже собаки. Только ветви старой алычи переговаривались над опустевшим двориком, роняя пожухлые листки на вытоптанную землю.

Дверь скрипнула — на крыльцо вышла Элина, словно почувствовала её шаги сердцем. Они встретились глазами — и слов не понадобилось.

— Уходите? — выдохнула она тихо, подходя к калитке.

— Через час. Микаэл снарядил повозки, мамину хату закрываем на ключ. Я… не могла не прийти. Не попрощаться.

Они обнялись крепко, по-сестрински — так, как обнимаются те, кто втайне боится, что видит друг друга в последний раз. Щёки соприкоснулись, и обе почувствовали, как теплеет кожа от горьких слёз.

— Ты всё ещё надеешься, что я поеду с тобой?

Элина не отвела взгляд. Глаза её были огромными и пустыми.

— Не надеюсь. Знаю, что нет. Но хочу. Ты — моя сестра, хоть и не по крови. Мы всё детство вместе, Эль. Я не умею просто взять и оставить тебя здесь одну.

Элина выдохнула и покачала головой. В этом движении была бездонная усталость:

— Не могу. Родители… они не вынесут дороги. Отец с трудом на ногах держится. Не смогу жить с этим, если их брошу.

— А если они придут снова? — Наира понизила голос до шёпота. — Они ищут партизан, но спрашивать не станут. Жгут всех подряд…