Там, где плачут камни Том I

Глава 8

Карс. Губернская улица. Дом Игнатия Саввиди

---

Треск фитиля в керосиновой лампе у изголовья отмеривал время в такт тяжёлому дыханию Василия. В углу, под потемневшим от воска образом, догорала свеча. Воздух был густым и неподвижным — пахло мокрой шерстью, горьковатым чабрецом и кипячёной тряпицей.

Василий лежал на узкой кровати под грубым, но тёплым одеялом. Жар крупными каплями выступал на бледном лбу — Алёна снимала их влажным платком, считала пульс. На стуле у стены — рулон бинтов, чистая рубаха, аптечка с ремешком.

Дверь приоткрылась почти неслышно. Вошёл мужчина с усталой сединой у висков.

— Как он, Алёна?

— Жар отступает. Дышит ровнее. Даю по глотку — тёплый чай с чабрецом. Главное сейчас — вода и покой.

Мужчина осторожно приложил ладонь ко лбу племянника. Василий дрогнул, открыл глаза — и, увидев знакомое лицо, слабо улыбнулся:

— Дядя... Игнат...

— Я рядом. Дома. Всё будет хорошо.

Улыбка сошла. Взгляд поплыл к потолку; губы дрогнули:

— Яша... Я его потерял...

По щеке медленно скатилась слеза. Игнат крепче сжал его руку:

— Он жив. Найдётся. Это война виновата, не ты.

Василий не ответил. Долго смотрел в мутное стекло, за которым шевелилась ветка яблони, и едва слышно выдохнул:

— Я его найду.

Алёна поднесла к губам ложечку воды:

— По глотку. Не торопитесь.

Он послушался.

Игнат кивком позвал её к двери. В коридоре тикали часы; в сенях бурка пахла дымом и остывшим снегом.

— Этот мальчишка теперь для меня всё, — тихо сказал он, глядя в пол. — Брат с семьёй пропали... Василий — всё, что осталось. Сделай, пожалуйста, всё возможное.

— Покой, тепло, вода, — кивнула Алёна. — Ночью сменю компрессы. Я останусь.

Он вгляделся в её уставшее лицо — тени под глазами, пальцы в красных полосках от горячей воды.

— Ты скоро уезжаешь... на фронт?

— Да. Как только Василий окрепнет.

Игнат отвёл взгляд к потемневшему окну — за стеклом кружилась мелкая снежная крупа.

— Береги себя. Ты... нужна здесь.

Алёна на миг задержала дыхание, но ответила ровно:

— Нужна там, где раненые. Это моя работа.

Он кивнул — не соглашаясь, а принимая. Повернулся и ушёл в свою комнату. Алёна проводила его взглядом, инстинктивно коснулась медальона на шее — тонкого, медного, потёртого. Потом вернулась к Василию.

За окном ветка яблони царапнула стекло. Она пригасила лампу и снова села у изголовья, считая вдохи — один, второй, третий.

---

Ночь тянулась медленнее песка в часах. Алёна меняла прохладные тряпицы, держала руку на пульсе; Игнат приносил воду, подбрасывал поленья. За стеной изредка проезжала подвода; снег валил крупными хлопьями и таял на ветке яблони.

К утру жар сбавил. Василий задышал глубже и крепче уснул — без лихорадочного блуждания глаз. Алёна позволила себе закрыть глаза на минуту — и тут же вздрогнула: светало.

---

К полудню в доме стало оживлённее. Василий лежал с приоткрытыми глазами, щёки тронулись розовым. Алёна подложила под спину полотенце, проверила лоб:

— Как чувствуете себя?

— Терпимо. Если так будете ухаживать — прикинусь больным ещё на недельку.

— Не вздумайте. Симулянтов отличаю с порога.

В печи треснул сучок, в коридоре звякнула ручка — и в комнату ввалились Антон и Микаэл. От них тянуло улицей: снег подтаял на полушубках, пахло холодом, лошадью и дымом.

Василий попытался приподняться, но Алёна мягко уложила его обратно:

— Спокойно. Рано геройствовать.

— Глянь на него! — усмехнулся Антон. — Едва глаза разлепил — уже рвётся в бой.

— Рад вас видеть, братцы, — выдохнул Василий. Он посмотрел на них — серьёзно, благодарно. — Я... не успел сказать. Спасибо. Вы меня спасли. Если б не вы — замёрз бы там, в лесу.

Антон махнул рукой:

— Да брось. Любой бы на нашем месте так сделал.

— Нет, — покачал головой Василий. — Не любой. Я помню... мало что помню из того дня, но помню ваши голоса. Вы меня не бросили. Я вам жизнью обязан.

Микаэл присел на край стула:

— Ты бы для нас то же сделал. Мы — свои. А своих не бросают.

Антон пожал ему руку — бережно, но крепко:

— Мы ненадолго. Проверить, как ты. И... кое-что рассказать.

Василий посуровел:

— Если про Яшку — говорите сразу. Сердце не даёт покоя.

— Пока ничего, — покачал головой Микаэл. — Но посты у нас стоят от Симеры до тракта. Если услышим хоть слово — сразу сообщим.

— И не забывай, — подхватил Антон, — русские на подходе. Говорят, скоро начнут жать турок. Воздух другим станет.

Игнат вошёл с кувшином воды и молча поставил его на стол. Взгляд его на мгновение задержался на Алёне — она отвела глаза.

— Кофе сварить? — спросил он.

— Не откажемся, — кивнул Антон.

В кухне зашуршала мельничка, забурлил джезве; через минуту аромат обжаренного зерна и кардамона наполнил комнату. Алёна вынесла поднос: маленькие чашки, рафинад, ломтик белого хлеба.

Антон отпил, поставил чашку и повернулся к Василию:

— Слушай... есть новость. Ты, выходит, жених у Авросиади? Иван Антонович объявил помолвку с его дочерью Марией.

Василий побледнел. Руки сжали одеяло.

— Я... не знал, что они уже... — голос сорвался. — Значит, она знает? Как отреагировала?

Антон усмехнулся:

— Ещё как. Иван объявил — и бедняжка поднос уронила посреди комнаты. Грохнуло так, что все вздрогнули.

Василий замер. Губы дрогнули. Он попытался сесть — Алёна удержала его за плечо, но он не сопротивлялся. Просто смотрел на Антона, не мигая.

— Правда? — выдохнул он. — Она... она правда уронила?

— Да. И побледнела как смерть. Молчала. Но по глазам видно было — не равнодушна.

Василий откинулся на подушку. Закрыл глаза. Слеза скатилась по щеке — медленно, как капля воска. Но на этот раз — не от боли. От чего-то другого. От надежды.

— Значит... — он не смог договорить. Сглотнул. Открыл глаза и посмотрел в потолок. — Значит, она помнит.