Там, где плачут камни Том I

Глава 11

Окрестности Симеры. Несколько часов спустя

---

На опушке леса, у старой, разбитой колёсами дороги, Микаэл стоял, облокотившись на оглоблю пустой повозки. Пахло хвоей, прелой листвой и тревогой. Ветер шевелил выцветшие, пропахшие дымом тряпки, прикрывавшие немудрёные пожитки — мешки с мукой и вяленым мясом; кожаные ремни негромко поскрипывали. Лошади нервно перебирали копытами, заложив уши — животные чувствовали приближающуюся беду.

— Если по восемь в повозку — сорок посадим, — считал вполголоса Микаэл. — Остальные пешком. Сначала дети и старики, потом женщины. Мужчины — по краям, с вилами, с тем, что есть.

— Верно, — Антон сверился с карманными часами. Циферблат показывал без десяти пять утра. — Пора. Они уже близко.

— Лишь бы вещей не тащили, — вздохнул Микаэл. — Я сказал Наире: только еда да тёплое на ночь. Никаких перин, медных тазов… Господи, да они же всё равно тащат эти утюги!

Он не договорил: Антон вдруг резко поднял ладонь. Все замерли. Даже ветер, казалось, притих.

— Что там? — шёпотом спросил Микаэл.

— Копыта, — тихо ответил Антон, наклонив голову. — Один всадник. Скачет быстро.

Команда разошлась без слов. Повозки вкатили глубже под сень крон, закрыв колёса еловыми ветвями. Лошадей увели в чащу, им заткнули удила мокрыми тряпками. Мужчины рассыпались по укрытиям — кто за бурелом, кто в ложбинку у ручья; Антон занял позицию за валуном, вскинув винтовку. Дорога стала пустой.

Стук копыт нарастал, превращаясь в яростный барабанный бой. Из утренней дымки вынырнул одинокий всадник — сгорбленная фигура в тёмном плаще, низко пригнутая к шее взмыленного коня.

Антон прищурился. Тёмный плащ. Военная посадка. Турецкий офицер.

— Стой! — крикнул он.

Всадник не слышал — или не мог остановиться. Скакал прямо на них, отчаянно, слепо.

Антон прижал холодный приклад к щеке. Глубокий вдох.

Сухой, раскатистый выстрел громко хлопнул меж деревьев.

Всадник взвыл, неестественно дёрнулся и вывалился из седла, ударившись о землю глухим мешком. Лошадь, испуганно взвившись, сорвалась с места и исчезла в дымке.

— Жив?! — Микаэл выбежал из укрытия, гонимый внезапным предчувствием.

— Пока да! Дышит! — Антон опускался на колено рядом с телом, переворачивая раненого.

И застыл.

Руки онемели. Всё внутри сжалось в ледяной комок.

Я выстрелил в Али. В человека, который приехал нас спасти.

— Чтоб мне пусто было… Да не может быть… Это же…

Микаэл подскочил, глотая воздух, и кровь отхлынула от лица:

— Али Оглы, — выдохнул он, будто получил удар в солнечное сплетение.

Память вспыхнула яркой вспышкой: Али за столом в доме Фатимы, редко улыбается, но тепло. Его подарок жене — шёлковый платок из Стамбула. Его слова: «Семья — это святое. Неважно, какой веры».

— Али, брат, слышишь меня? — Микаэл сорвал перчатки, разрезая ножом мокрую от крови ткань.

Губы Али дрогнули. Глаза, затуманенные болью, с трудом сфокусировались.

— Они… уже идут… — просипел он, царапая горло изнутри. — Ваши… девчата… как приманка… Фатима… Элина… береги их…

Зрачки его закатились под веки, сознание оборвалось. Он обмяк.

— Он ехал к нам. Предупредить, — произнёс Микаэл с каменным лицом. — А мы… мы его…

— Кровь хлещет, как из ведра, — жёстко оборвал его Антон, доставая перевязочный пакет. Голос дрожал. — Если сейчас не зажмём — не дотянет и до полудня.

Работали молча, слаженно, с отчаянной эффективностью. Рана — высоко, под ключицей, сквозная, пуля прошла навылет, но задела артерию — алая кровь била тревожными толчками. Антон сунул в отверстие свёрнутую в валик тряпицу, придавил костяшками пальцев; Микаэл накинул перевязь, затянул ремнём до хруста. Капнул Али на запекшиеся губы несколько капель воды из фляги. Тот застонал, но не очнулся.

— В повозку, под рогожу, — скомандовал Микаэл, и в его голосе впервые зазвучало отчаяние. — Лошадь к нему не привязывать — пусть дышит, пока может.

Они подняли тело — тяжёлое, вдруг сделавшееся хрупким и человеческим, без мундира, без звания, без прошлых обид. Положили на дно телеги, прикрыли рогожей. Лошадь фыркнула, беспокойно переступая копытами.

Антон вытер ладонью вспотевший лоб, взглянул на товарища:

— Что скажем Фатиме, если… когда он очнётся? Что мы его чуть не пришили?

Микаэл поднял на него глаза — и в них было всё: гора вины, злость на собственную слепоту, дикая благодарность судьбе.

— Всю правду. Он рисковал всем, чтобы спасти наших. А мы едва не убили его по своему неведению. — Он помолчал, потом добавил тихо, но твёрдо: — Враг — это всего лишь форма. Человек — то, что скрыто под ней. Он — человек. И он оказался честнее многих из нас.

Он обернулся к дороге. На гребне дальнего холмика уже показались первые тёмные фигуры: женщины с узлами, сгорбленные старики, мальчишка с глиняным кувшином. За ними — ещё и ещё. Кто-то вёл на верёвке худую козу, кто-то тащил охапку с периной.

Антон метнулся к нему и грубо перехватил ношу:

— Брось это сейчас же! Возьми лучше того ребёнка, видишь, отстаёт! Быстро!

Сигналы пошли по цепи: поднятая ладонь — «тише!», два резких взмаха — «влево, в укрытие!», широкий круг — «общий сбор!». Мужчины, как тени, выводили людей из-под прицела, рассаживали в повозки, считали по головам. Микаэл ставил метки углём на борту — «8/8», «6/8».

— Только самое нужное! Воду — в середину! Детей — на руки, не отпускать! — голос его звучал удивительно ровно, хотя внутри всё сжималось в тугой комок.

Где-то сбоку, под рогожей, Али тихо застонал, будто пытаясь что-то сказать в бреду. Микаэл наклонился к нему, прикрыв своим телом:

— Тихо, брат. Тихо. Держись. Дотяни до своих. Дальше — моя забота.

Али вдруг распахнул глаза — мутные, затуманенные болью, но живые. Взгляд его метнулся от Микаэла к Антону и обратно. Губы дрогнули:

— Вы... вы успели?

— Успели, брат, — хрипло ответил Микаэл. — Всех выводим. Держись.