Там, где плачут камни Том I

Глава 69

Дорога Эрзинджан — Севастия. Полдень

Запах крови и мочи въелся в телеги так, что его уже не перебить. Антон ехал впереди обоза, пытаясь дышать пылью дороги, а не этим сладковатым духом умирания. Дорога в Севастию шла через хлебные поля — но поля уже выгорели, и пыль стояла столбом, белая, известковая, забивающая горло.

На телегах лежали раненые солдаты, за ними шли женщины с детьми и несколько стариков. Русские войска приближались к городу, и падение Эрзинджана казалось неминуемым. Поэтому многие жители — турки — поспешно покидали город, ища защиты за линией турецких войск в глубине Анатолии.

Антон получил от коменданта бумагу: в ней говорилось, что он возвращается в отряд Османа и получает поручение сопровождать обоз раненых в Севастию. Был конец апреля, но солнце уже палило землю, поднимая тусклый жар над дорогой.

Он ехал молча и смотрел на людей вокруг: на измученных детей, на замученных женщин, на стариков, на залитых кровью, но всё ещё живых солдат. Что делает с человеком война, подумал он, и невольно вспомнил другой обоз — тот, что он вёз из Симеры в Карс. Там тоже были люди, но в основном греки; они бежали от карательных отрядов, от Османа и ему подобных.

Теперь беженцы-турки бежали от русских, от греков, от армян. Но ведь совсем недавно греки, армяне, ассирийцы бежали от турецких карателей. Все бегут. Все убивают. Когда же это всё прекратится?

Ведь жили поколения — десятилетиями — мирно, уважая друг друга. Кто вложил яд между народами, кто посеял эту ненависть? Жажда мести, жажда крови затмевают разум и делают людей хуже диких зверей. Может быть, это никогда не закончится, — думал Антон, всматриваясь в рябь дорожной пыли на солнце.

Скоро я увижу Салию, — думал он, и сердце болезненно кольнуло. Её тихую улыбку, её руки, которые перевязывали его, когда он лежал без памяти. Её веру в него. Старого Ахмета, который сказал: «Если Бог вернул тебя, сынок, значит, у тебя есть путь. Человек не просто так остаётся живым».

А я скажу ей: «У меня есть невеста в Карсе. Её зовут Елена»?

Он попытался мысленно произнести это — и боль сжала горло.

Антон — где-то там, в Карсе, с прошлыми клятвами, далёким огнём войны. И Искандер — здесь, на этой земле, где его ждут, где он поклялся вернуться. Два имени. И завтра он будет обязан предать одно из них.

Как я посмотрю им в глаза?

---

Впереди, в мареве жары, что-то мелькнуло. Антон прищурился — силуэты всадников. Турецкий патруль.

Сердце сжалось. Обозы на дорогах останавливали редко — только если приказ. А приказы сейчас бывают только одного рода.

Патруль подъехал ближе, лошади взбивали пыль копытами. Старший офицер поднял руку, останавливая обоз.

— Документы, — коротко бросил он.

Антон подал бумагу. Офицер пробежал глазами текст, нахмурился, посмотрел на Антона.

— Ты из отряда Османа?

— Так точно. Сопровождаю раненых в Севастию.

Офицер усмехнулся — устало, с горечью.

— Осман… У Османа свои планы, у штаба — свои.

Он вернул бумагу и сказал уже жёстко:

— Приказ изменён. Все боеспособные — обратно на фронт. Империя держится на волоске. Русские давят. Каждый человек нужен.

Антон напрягся.

— Но я назначен сопровождать обоз. Мне дали приказ—

Офицер резко перебил:

— Приказ изменён. Обоз дойдёт без тебя. Женщины, дети и раненые не идут в атаку. А ты идёшь.

Он обернулся к солдатам своего патруля:

— Забрать. Он едет с нами.

Женщина в первой телеге прижала ребёнка ближе к груди. Один из раненых, обмотанный грязными бинтами, приподнялся на локте:

— Без него не дойдём... кто нас доведёт?

Офицер даже не посмотрел в его сторону.

— Доведёт Аллах. Если захочет.

Антон коротко кивнул. Возражать смысла не было — спорить с приказом сейчас означало одно: смерть или арест.

Офицер только бросил через плечо:

— Осман потом найдёт тебя. Если мы все вообще доживём.

Обоз снова тронулся вперёд — медленно, тяжело, как будто сама земля удерживала его.

Антон развернул коня.

Пыль поднималась под копытами. Дорога назад казалась длиннее, чем вся его жизнь.

Он ехал к передовой, где русские прорывали фронт. Где турки гибли сотнями. Где через день-два его могут взять в плен свои же.

Или убить.

---

Карс. Армянский квартал. Дом Авросиади

Вечер опускался на Карс медленно, словно не решаясь окончательно вступить в свои права. В доме Авросиади горел тусклый свет керосиновых ламп, и тени на стенах дрожали, как живые.

Мария закрылась в своей комнате и не выходила целый день. Даже настойчивые стуки Елены не имели результата. Она сидела у окна, глядя на пустую улицу, и сердце сжималось от тяжести всего, что произошло.

Взгляд Василия. Полный ненависти. Его слова — как удар ножом: «Это ты. Ты во всём виновата».

Она знала, что это несправедливо — винить её в смерти Ани. Знала, что Василий обезумел от горя. Но всё равно — слова впились в душу, как занозы, которые невозможно вытащить.

Я дала ему надежду два года назад в Трапезунде... а здесь повела себя так, будто он чужой. Может быть, он прав? Может быть, я действительно... — мысли вязли в тяжёлой, липкой вине.

За дверью раздался тихий голос Елены:

— Маша... пожалуйста, выйди. Папа волнуется. Я волнуюсь.

Мария не ответила. Ей не хватало сил даже на слова.

Внизу Иван тяжело вздохнул, разговаривая с Еленой:

— Как она там?

— Не знаю, папа… Не хочет разговаривать. Что-то произошло с Василием в банке. Она закрылась и с тех пор ни слова.

Иван покачал головой:

— Василий… Каким он был раньше — скромным работягой, большой надеждой своего отца Ильи, моего друга. А теперь… Как времена меняют людей.

Мария прислонилась лбом к холодному стеклу. На улице было пусто. Ветер гнал по мостовой сухие листья. Она думала о Василии, об Анне, о том, что всё могло быть иначе. Если бы она...

Вдруг из-за поворота раздался скрип колёс.