Там, где тают ледники

Глава 1

Лея водила пальцами по затейливому узору гобелена на стене своих покоев и боролась с подступающими дурными предчувствиями. Каждый раз, как в их доме появлялся Кнуд – самый богатый и властный аристократ округи, – отец потом несколько дней ходил мрачнее тучи. Кричал на всех подряд, срывался на рабах, маму доводил до слёз…

Как же она ненавидела этого Кнуда. Холёный выскочка, чьи капризы наперегонки спешили исполнять все, кто только мог. В этом сезоне у Леи была возможность понаблюдать за ним на балах – и ей хватило. Он разве что не позволял целовать подол собственного кафтана. Вышагивал, как те гуси, что стаей носятся по двору, – грудь колесом, подбородок к небу. Раскланивался с важным видом, будто одолжение делал, и так задирал нос, что Лея каждый раз удивлялась, как он ещё шею себе не свернул. Лощёный до такой степени, что, казалось, с него готово стекать масло достатка. Волосы он точно чем-то умащивал – их жирный блеск чуть ли не слепил глаза. А уж чем он обливался, Лея не знала, но дышать рядом с ним было нечем за версту.

Зачем он только явился на этот раз? Разве мало её семья натерпелась от его загребущих рук? Деревообрабатывающий заводик отца давно перешёл к нему, половину рабов тоже уже увели в его поместье. Что ещё у них осталось такого, чего он ещё не скупил? Разве что дом, чтобы уж окончательно пустить их по миру.

Дверь тихо скрипнула, и в покои Леи заглянула лукавая мордашка её прислужницы Вивы. Правда, сейчас в ней лукавства почти не осталось – одна растерянность.

– Батюшка с матушкой требуют вас к себе, – Вива вошла внутрь и плотно прикрыла дверь.

– Требуют? – переспросила Лея, насторожившись.

– Ну… просят… – Вива понизила голос. – Только батюшка ваш сегодня уж больно сердит. На матушку кричит, а она только и делает, что плачет.

Жизнерадостная обычно Вива заметно приуныла. Лея не раз слышала от неё, как та жалеет её мать, как к ней привязана. И неудивительно: Вива выросла в этом доме, и матушка никогда не отличала её от собственных детей. В отличие от отца – тот с детства вбивал Лее и брату, что дети рабов должны держаться на почтительном расстоянии от его высокородных отпрысков.

– Помоги мне, пожалуйста, зашнуровать корсет. И немного причеши волосы, – попросила Лея.

Всё утро, с того самого момента, как её разбудил громкий голос отца, она сидела перед зеркалом и бездумно глядела на своё отражение. Одолевали невесёлые мысли. В этом году ей исполнилось восемнадцать. Отец велел матери обновить её гардероб – «по-взрослому», – и вот уже почти закончился первый в её жизни светский сезон. Она, конечно, не произвела фурор, о котором мечтали бы тщеславные девицы, но и незамеченной не осталась.

И именно в этом году ей полагалось выбрать себе мужа.

Пара претендентов нашлась. Только Лее они категорически не пришлись по вкусу. Первый был старше её отца чуть ли не вдвое, от него так и разило древностью, плесенью и усталым равнодушием. Второй оказался настолько дурен собой, что даже отец не стал спорить, когда Лея решительно отвергла его кандидатуру. А больше желающих жениться на бесприданнице не нашлось, хотя Лея не раз ловила на себе заинтересованные, порой слишком пристальные взгляды мужчин. Несколько раз ей даже передавали записки с непристойными предложениями, которые она тут же сжигала, сама сгорая от стыда.

Бесприданница. Это слово казалось ей самым гнусным ругательством. Будто от того, что ты бедна, перестаёшь быть женщиной, достойной уважения. Неужели бедность даёт каждому право предлагать тебе стать содержанкой и называть это «милостью»?

Она прекрасно понимала, что не писаная красавица. У неё не было ни белокурых, ни золотистых локонов – таких, какие так любили поэты и художники. Вместо этого природа наградила её катастрофически густыми волосами цвета мокрой соломы. Бедная Вива – каких трудов ей стоит укладывать эту гриву в подобие причёски. Волос не просто много, они ещё и до ужаса прямые и непослушные, лежат, как им заблагорассудится.

У Леи не было огромных голубых глаз, обрамлённых пушистыми ресницами, как у светских красавиц. Но и свои серые она не считала лишёнными прелести: они меняли оттенок в зависимости от того, что на ней надето – становились то почти стальными, то мягко-зелёными.

Её внешность не была броской, но и дурнушкой её не назовёшь. Разве что худощавая – да и то, по словам матушки, это дело наживное: «С возрастом поправишься». Вся беда была не в её лице или фигуре, а в том, что за ней не давали приданого. А значит, о приличной партии можно было только мечтать.

– Готово, госпожа, – сказала Вива.

Она стянула волосы Леи в низкий хвост и обмотала его перламутровой тесьмой. Такую же тесьму повязала ей на лоб – так требовали обычаи: незамужним девам дозволялось украшать себя подобным образом. Разрешалось даже ходить с распущенными волосами – жаль, Лея не могла себе этого позволить, чтобы через полчаса не превратиться в ведьму с метлой вместо причёски.

После совершения священного обряда бракосочетания женщины были обязаны покрывать голову платком в обществе. Появляться среди людей с непокрытой головой считалось верхом распущенности. Такое позволяли себе разве что простолюдинки. Свободные простолюдинки. Рабыне же дозволялось ходить с открытой головой только во сне.

– Сколько раз я просила тебя называть меня по имени? – недовольно спросила Лея, глядя на Виву в зеркале.

– Если ваш отец услышит, меня выпорют, – спокойно ответила та. По тону было ясно: этот разговор у них не в первый раз.

– Тоже верно, – вздохнула Лея. – Но здесь же нет отца. Вива, мы с тобой выросли вместе, – она повернулась к служанке и схватила её за руки. – Ты же мне, как сестра.

– Ты мне тоже, – улыбнулась Вива, и на её щеках тут же обозначились две симпатичные ямочки. – И я тебя люблю, как сестру, – она быстро наклонилась и чмокнула Лею в щёку. – Но называть по имени не буду. Боюсь привыкнуть и ляпнуть при людях. Тогда уж порки точно не избежать.