Там, где треснул мир

Глава 9. Вечный разговор

Темнота приняла её, обняла, поглотила — не как бездонная глубина, а как плотная, утробная ткань. Анна сделала шаг вперёд, переступив раму картины, и ощутила под ногами не паркет, а скрипучий ламинат. Запах ударил в нос: старая краска, лавандовый кондиционер для белья и что-то горькое, тонкое — как миндаль, или как пыль на невысказанных словах.

Она была дома. В своей, нет, их старой квартире в Хамовниках. Прихожая. Тесная, знакомая до дрожи в коленях. Жёлтый свет из стеклянного плафона на потолке падал тускло, будто через слой жира. Стены, которые они красили вместе в тот яблочно-зелёный цвет, теперь казались болезненно-бледными, выцветшими, как старая фотография.

«Нет, — выдохнула она, отступая к двери. — Нет, только не сюда.»

Её пальцы сжали холодную дверную ручку. Она дёрнула. Ручка не поддалась. Она нажала на неё сильнее, и в тот же миг металл под её ладонью… согрелся. Стал тёплым, почти живым. И Анна почувствовала слабую, едва уловимую пульсацию, будто под сталью билась крошечная, спящая вена. Она отдернула руку, будто обожглась.

Это была не дверь. Это была часть чего-то. Орган.

Она прислонилась лбом к холодной деревянной панели, пытаясь унять дрожь. Включила свет в прихожей — лампочки мигнули и загорелись неровным, болезненным светом, синхронно с её учащённым сердцебиением. Так-так-так. Тускло-ярко-тускло.

И тогда она увидела зеркало. Старое, в деревянной раме, висевшее над тумбой для обуви. В нём отражалась она. Но не та, что сейчас — в растерзанном пальто, с заплаканным лицом. В зеркале стояла девушка лет двадцати трёх. В лёгком летнем платье, с мокрыми от фонтана волосами. У неё были яркие, смеющиеся глаза и беззаботная, счастливая улыбка. Это была она. В день их первой встречи с Артёмом.

Зеркальная Анна помахала ей рукой. Движение было плавным, воздушным. Потом её черты поплыли, размягчились, и всё отражение растаяло в стекле, как дым, оставив после себя лишь пустую, серую поверхность.

Анна зажмурилась. «Это не настоящее. Это ловушка. Моя ловушка.»

Она заставила себя отойти от двери и пойти вглубь квартиры. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом, хотя квартира была маленькой. Воздух стоял неподвижный, спёртый, насыщенный памятью.

Кухня.

Здесь пахло кофе, который никто не варил. На плите стоял старенький чайник. Он тихо кипел. Из носика валил густой пар. Но когда Анна поднесла руку — пара не было. Не было ни жара, ни влаги. Чайник просто издавал звук и дрожал, имитируя кипение.

На столе, под лампой с зелёным абажуром, стояли два стакана. В них — тёмный, остывший чай с плавающим на поверхности сморщенным ломтиком лимона. Их стаканы. С того вечера, когда они сидели и молчали, потому что говорить уже было не о чем.

Анна, движимая странным порывом, взяла свой стакан и сделала глоток. Холодная, горькая жидкость обожгла не горло, а память. Во рту возник не вкус чая. Возник вкус тех самых слов. «Ты живёшь в прошлом, Артём.» Горечь, металл, пыль. Она закашлялась, поставила стакан, вытирая губы. На поверхности остывшего чая на мгновение проступили и исчезли буквы: «п-р-о-щ-а-й».

Гостиная.

Телевизор, старенькая «Электроника», был включён. На экране не было ни изображения, ни снега. Была картинка: силуэты двух людей, сидящих на диване спиной к зрителю. Они были нарисованы грубыми, угловатыми линиями, как детский рисунок. Они неподвижно смотрели на стену, на которой в реальности висела репродукция «Чёрного квадрата» (ирония Артёма).

Из динамиков доносился звук. Не гул помех. Это был гул голосов. Невнятный, слитный, как голограмма разговора, из которого невозможно вычленить слова. Но иногда, раз в несколько секунд, из этого гула вырывался знакомый звук: её собственный, уже забытый смех. Или его глубокий, усталый вздох. Звуки были вырваны из контекста, одинокие и жуткие в этой тишине.

Анна выключила телевизор. Кнопка щёлкнула, но изображение не исчезло. Силуэты на экране продолжали сидеть. А из чёрных отверстий динамиков теперь потекло нечто новое: шёпот. Множество шёпотов, накладывающихся друг на друга. Она не могла разобрать слов, но интонации были до боли знакомы. Это были интонации их ссор. Упрек, защита, раздражение, усталость.

Спальня.

Здесь было холодно. Настолько холодно, что дыхание превращалось в лёгкий туман. Кровать была застелена безупречно, подушки взбиты. Но на её, Анниной, половине лежал предмет. Тонкая, кожаная тетрадь. Её старый дневник, который она забросила лет пять назад, когда поняла, что писать в нём уже нечего, кроме однообразных жалоб.

Она открыла его. Страницы были чистыми. Но пока она смотрела, на ближайшем листе стали проступать синие чернила. Её собственный, аккуратный почерк. Слова складывались в предложения прямо на её глазах.
*«Он снова засиделся в архиве. Принёс какую-то папку 1978 года. Говорит, это важно. Для кого важно? Для мёртвых? Мы ссоримся. Вернее, я кричу, а он молчит. Его молчание — это стена. Я бьюсь о неё головой. Мне больно. А ему, кажется, всё равно.»*
Это была запись полугодовой давности. Но тетрадь писала дальше, прямо сейчас:
«Я в ловушке. Не в той, квартирной. В той, что из наших молчаний построена. Здесь холодно. И очень тихо. Так тихо, что слышно, как трескается что-то внутри. Наверное, это я.»

Анна швырнула дневник на кровать. Он упал, и страницы сами собой начали медленно перелистываться, шелестя, как осенние листья.

Она отступила в прихожую, к двери, снова попыталась её открыть — та же тёплая, пульсирующая ручка, та же неподвижность. Паника, густая и липкая, подползала к горлу. Она достала телефон — мёртвый кирпич. Но когда она нажала на кнопку, экран вспыхнул на секунду. Не заставкой, а фотографией. Их с Артёмом селфи, сделанным на Воробьёвых горах год назад. Они улыбались. Дата в углу светилась: СЕГОДНЯ. Потом экран погас.

Она попыталась закричать. «Есть кто-нибудь?!»
Звук, вырвавшийся из её горла, был не криком, а хриплым, беззвучным шёпотом, который тут же затерялся в спёртом воздухе.