Там, на неведомых дорожках

Глава 5. Монстры охотятся в полдень

Лада шумно втянула носом воздух. Приятный, чуть прохладный, свежий, насквозь пропитанный осенью и сыростью — определенно сказывались недавний дождь и речка.

Вздохнув полной грудью и невольно вспомнив вылазку в колдовстворский лес — там пахло точно так же, — она передернула плечами и огляделась. Кудрявая макушка матери маячила среди деревьев — ещё пятнадцать минут назад Алевтина, случайно наткнувшись на синеножку, убежала искать грибы и, судя по всему, в ближайшее время возвращаться не собиралась. У мангала расположился Лаврентьев; от жарки шашлыка его изредка отвлекали колокольчики на удочке, оповещавшие о клёве. В рыбалке, правда, он не преуспевал: за несколько часов ему удалось поймать лишь маленького бычка и ещё более маленькую шамайку — маленькую настолько, что пришлось отпустить.

Сама Лада, громко хрустя огурцом, готовилась к контрольной по истории магии и мысленно возмущалась в адрес матери — вернее, её рвения подружить дочь и ухажёра. И едва её мысли достигли апогея, послышался звон колокольчиков, и Лаврентьев с громким: «Ой, звонят!» — оставил жарившееся мясо и бросился к удочкам.

Лада лишь покачала головой на его мечтательно-надеющееся лицо, с которым он закручивал леску — внутреннее чутьё говорило, что и на этот раз ему ничего не удастся поймать. А после она перевела взгляд на мангал и крикнула:

— Леонид Петрович, шашлык!

Ненадолго обернувшись на охваченное огнём мясо, Лаврентьев просто пожал плечами:

— Потуши. Там под мангалом бутылка с водой.

Фыркнув, Лада подскочила к мясу, щедро поливая его водой, и поучительно заметила:

— Шашлык не терпит женских рук, Леонид Петрович, не боитесь, что я его испорчу?

— Я и так его спалил, Кольченко, дальше портить некуда.

Закатив глаза, Лада отошла от мангала, уступая место Лаврентьеву, и с важным видом села на рыбацкий стул. Отметив отсутствие пойманной рыбы, она сочувственно спросила:

— Что, не отвечает рыбка-то?

— Абонент вне зоны, обещал перезвонить, — усмехнулся Лаврентьев.

— Ну-ну, как бы удочкой не ошибся.

Он хмыкнул и перевернул шампуры. Втянув носом мясной аромат, Лада не могла не признать, что даже от палёного шашлыка, приготовленного рукой Лаврентьева, запах тянулся чересчур аппетитный.

Лицо Лаврентьева, однако, сохраняло безобразную безучастность. Хотя глаза, запоздало отметила Лада, его широко посаженные серые глаза выражали плохо скрываемую насмешку.

— Историю выучила? — спросил Лаврентьев спустя пару минут молчания, и Лада, увлечённая разглядыванием его лица, вздрогнула, но поспешила взять себя в руки и ответить самым честным голосом:

— Да.

— Да? И в каком же году произошло отделение церкви волшебников от православного храма?

— Э-э-э, отделение церкви от храма? — переспросила она. Лаврентьев кивнул. — Ну, несомненно, отделение церкви волшебников от православного храма произошло в первой четверти двадцатого века, точнее сказать…

Лаврентьев присвистнул.

— Историю, я погляжу, ты так же как и защиту учишь.

Лада недовольно сложила руки на груди.

— Вообще-то, это не ваше дело, как и что я учу.

— Не моё, — согласно кивнул Лаврентьев. — Но твою маму очень беспокоит, что за последний год ты с хорошистки скатилась на троечницу.

— Позвольте это нам с мамой самим решать, — сказала она, отворачиваясь, но в конце концов не выдержала и спросила: — А когда произошёл этот раскол?

Лаврентьев, проверяя мясо на готовность, тут же откликнулся:

— В восемнадцатом веке. У магглов тогда правил Петр I, а у нас — Сергей Громов, он министром был.

Лада в который раз фыркнула. Восемнадцатый век — это же восьмой класс, конечно, она уже ничего не помнит. Он бы ещё за пятнадцатый что-нибудь спросил только затем, чтобы обозвать её неучем.

Они опять погрузились в молчание, прерываемое журчанием речки, голосом кукушки и шелестом деревьев. Лаврентьев уже заканчивал с приготовлением шашлыка, Лада невидяще глядела на противоположный берег реки. За несколько часов нахождения здесь, в месте, которое Алевтина Сергеевна выбрала в качестве нейтральной территории, способной к укреплению коллективно-семейного духа, она успела оглядеть всё, куда доставал взор. И речку, и лес, и объезженную грунтовую дорогу, и небо, обманчиво высокое и голубое, и, будь он хоть трижды неладен, Лаврентьева. Оглядела, запомнила и пожалела только о том, что ни фотоаппарата, ни телефона с собой не взяла: с определённого ракурса вид на противоположный берег открывался куда как восхитительный. Правда, вместе с фотоаппаратом не хватало и Кости — вот он уж точно мог с любого ракурса сделать снимок так, что дух захватит.

Они с Лаврентьевым дёрнулись одновременно. Сначала решили — показалось, но когда испуганный женский крик, доносящийся из леса по ту сторону дороги, повторился, бросились на звук. Вернее, сначала бросился Лаврентьев, кинув на землю шампуры с шашлыком, а Лада, поборов испуг — и оставаться одной в лесу было страшно, и на крик идти тоже — все-таки побежала за ним, нагнав невероятно быстро.

На полянке, через сотню метров от места их пикника, стояла прекрасная беловолосая женщина в красном крестьянском костюме, с белым платком поверх волос и серпом в руке. А рядом с ней — у Лады при одном лишь взгляде перехватило дыхание, — оперевшись спиной о дерево, закрывшись руками и что-то говоря осипшим голосом, стояла Алевтина Сергеевна.

Лада сдавленно пискнула, прокляв особенность её и маминого голоса садиться в моменты испуга, а Лаврентьев всего за секунду завёл Ладу за спину, вытащил волшебную палочку, что-то шепнул, и женщина-смерть упала, пронзëнная зелёным лучом.

Лада снова всхлипнула. Лаврентьев вновь взмахнул палочкой, заставляя тело незнакомки превратиться в тело мыши, а затем взял Ладу за запястье, в два шага подошёл к Алевтине и перенёс обеих в гостиную их дома.

Уже там, оставив замершую в испуге Ладу, он взял Алевтину на руки, аккуратно, как хрупкую ношу, усадил в широкое кресло и как можно более спокойно и твёрдо заговорил, хлопая её по щекам: