Тамбовский Робин Гуд

Восьмая глава

8

Ждали с полчаса, может, чуть больше. Они с меня глаз не спускали. Чуть шевельнусь, как псы напрягают­ся, в стойку встают. Слышим, дверь открылась. Шаги. Спускаются двое. Сам Михалыч входит, за ним — худощавый, жилистый, седой мужик. Волосы на голове сплошь белые, одет хорошо: костюм, галстук, но очень странный на вид. Я потом его разглядел, а сразу не понял, почему от него тревогой, чуть ли не ужасом веет. Левая половина лица у него, как мертвая, неподвижная, кажется, левый глаз не моргает совсем. И большой след от шрама. Смотришь слева на него — не по себе становится, смотришь справа, нормальный мужик, бизнесмен или менеджер крупный. Но вначале он ко мне все левой стороной держался. Вошел, глянул на меня своим жутким глазом и говорит амбалу:

— Развяжи.

— Он бешеный! — не тронулся с места амбал.

— Хотел бы я глянуть на тебя, если бы ты два месяца бетон таскал, а тебе бы ни копейки не заплатили, — спокойно и негромко проговорил седой. — Не от хорошей жизни он на стройку приехал. Развяжи.

Амбал стал развязывать меня, а я думаю, сейчас развяжет, ох и врежу я орлу, другой глаз выбью, пусть убивают потом. Орел как чувствует, держится подальше от кресла. Только освободили меня, я вскочил и к орлу, а седой каким-то образом, я и заметить не успел, вмиг подсек меня, и я полетел к ногам орла. Амбал и орел навалились на меня, снова скрутили.

— Видал, я говорю, бешеный, — пыхтел амбал.

— Отпустите! — строго приказал им седой, и мне: — Сядь!

Они отпустили, я сел. Седой повернулся к директору.

— Ну, все, Михалыч, можете идти наверх. Ребят тоже забери. Я один поговорю…

— А как же… — начал Михалыч.

— Ничего, он успокоился… Двадцать тысяч приго­товьте ему.

Они ушли. Седой сел напротив. Смотрел он на меня слева, искоса, сверлил своим жутким глазом, потом усмехнулся:

— Хорошо обработали? Больно?

— Терпимо, — буркнул я.

С амбалом и орлом я только злость и ненависть чувствовал, а тут понял, что не только отпустят, но и зарплату получу, расслабился, и вдруг жутковато стало. Будто передо мной сам черт сидит. Умом я понимал, что это он меня спас, но почему, зачем, что ему от меня надо. Не за душой ли моей пришел. Не по себе стало рядом с ним.

— Ребята у Михалыча тренированные, стреляют, не задумываясь, а ты к нему в кабинет живой вошел. Где научился? — спрашивает седой.

— В армии.

— Где служил?

— В Чечне.

— Спецназ?

— Снайпер.

— Вот как? И много уложил?

— Не считал.

— Не честолюбивый, значит?

— Не к чему считать было.

— И все же, человек двадцать упокоил за два года?

— За год. Первый год меня учили… За три месяца поболе двадцати набралось, а потом я по особо важным ходил.

— Интересно… И часто мазал?

— Я не мажу.

— Это ты врешь, все мажут.

— Я не мажу.

— Может, проверим? — в жутком глазу горела искра интереса.

— Давай пистолет, — расхрабрился я.

— Это потом, поговорим сначала. Значит, ты из Масловки, Протасов. Кто у тебя отец-мать, братья-сестры, расскажи поподробней.

Я стал рассказывать, он останавливал, уточнял. Когда я сказал, что мать у меня Анохина, он как-то странно хмыкнул:

— Не может быть?

— Как это не может, точно, — удивился я.

— Ну ладно, ладно, дальше…

— Ты так и не узнал, кто это был? — перебила Наташа. — Может, это какой-нибудь родственник Анохиных.

— Я потом его только два раза видел…

— Давай дальше… Я представить не могла, что ты такое пережил.

— Расспросил он меня обо всем. Даже о разных, непонятно для чего ему нужных, мелочах выспрашивал, потом говорит с усмешкой:

— Не передумал стрелять? Руки не дрожат после побоев?

— Ничего, постреляю с удовольствием, — отвечаю, хорохорюсь.

Вывел он меня из подвала, в туалет отправил умыться, привести себя в порядок, а сам ушел в кабинет к Михалычу. О чем они говорили, не знаю, но когда я вернулся из туалета, две сторублевых пачки ждали меня на столе. Седой кивнул на них, бери, и протянул руку Михалычу, прощаясь. Мы сели в джип с темными стеклами, водитель ждал его в машине. Седой сел рядом с ним, я — сзади.

— Куда сейчас? — спрашиваю я.

— В тир.

— Меня брат ждет на вокзале.

— Подождет. До поезда еще три часа. Успеем.

Больше он ничего не говорил, ни о чем не спрашивал. Только фанты налил в стакан, дал напиться. Я обнаглел, буркнул:

— Водочки бы сейчас.

— Балуешься? — оглянулся седой.

— Сейчас не отказался бы…

В тире он протянул мне пистолет Макарова, спросил:

— Знаком?

— Стрелял.

— Покажи мне, как ты не мажешь, — подвел он меня к стойке. — Видишь площадку. Сейчас в разных местах, на разных расстояниях с интервалов в одну секунду одна за другой будут подниматься мишени, и подниматься всего на секунду. В пистолете пять патронов, попробуй их всех поразить!

Площадка была небольшая, шириной метров двадцать всего.

— Секунда — это вечность! — храбрюсь я, а сам не уверен, что хоть в одну попаду. Раньше-то я и не такое вытворял, с двух рук стрелял.

— Я скидку сделал на то, что ты сейчас возбужден от недавних потрясений да на то, что четыре месяца не тренировался, — хмыкнул седой в ответ на мою самоуверенность. — Что ж, готовься! Поехали!

Я напрягся, вперился в площадку, сжал пистолет, и потом тюк-тюк-тюк! отстрелялся. Седой осмотрел мишени, удивления не выказал. Он, видно, крайне выдержанный человек. Только сказал:

— В третью чуть не промазал, плечо царапнул.

— Не промазал же, — нагло заявил я, не веря в неожиданный успех. — Талант не пропьешь!

— То, что не промазал, не спорю, а пропить все что угодно можно.

Мы поехали на вокзал. Когда меня держали в подвале, я боялся, что бандюки и брата заметут. Начальничек укажет. Но, слава Богу, обошлось. Седой остановил джип возле вокзала и обернулся ко мне:

— Хочешь, оставайся в Москве. Таким, как ты, тут работы много. Можешь всю жизнь охранником сидеть в тихой меняльной конторе. На покойную жизнь денег хватит. Захочешь, будет много денег, но покоя не будет. Хочешь, возвращайся в Масловку… Выбирай, только прямо сейчас, мне некогда, — глянул он на часы.