Танцующая в отражениях. Танец первый

Эпилог. Королевство на грани вечности

Старый Король (на самом деле, нет — ему и шестидесяти не было, вот только ноша оказалась не по плечам, года его не пощадили. Юлий сам себя не пощадил) тяжело шёл по коридорам родного замка в окружении свиты. Всегда почтительные, покорные, но всегда на отдалении.

Собственно, он и сам не стремился более приближать кого-либо, однако острого чувства одиночества и тоски по утраченному это не отменяло. Как и заставлявшего вздрагивать порой гулкого эха. Точно по каменным полам Юлий ступает не один, и всего в двух шагах, не десяти бодро вышагивает Стеф, звеня бубенцами на своём колпаке дурака...

Только вот этот убор так не давил, как почти проросшая ему под череп корона. Король мерил... Это он был горазд, пока никто не видел... Раньше... Сейчас он ощущал её груз даже во сне. А тогда мог скинуть, представить, что они с Шутом поменялись местами. Разделить горесть. Но не сейчас.

Немало лет прошло с той промозглой осени, а кажется, что весна так и не наступила... Вечная поздняя осень — холод, замёрзшая грязь и сердце, в котором незаживающая рана под коркой льда. Во рту привкус пепла вовсе не из-за посыпавшихся к старости зубов. Нет, какими бы отварами не полоскал — это горечь фантомная, её не смоешь. Неплохо справляется лишь вино, и то... До поры. На утро после всё ещё хуже оборачивается. Ненависть к себе за эту слабость обостряется, а дела королевские никто не отменял...

Это было несправедливо. Его непрекращающиеся страдания. Давно уже не было тех, кто предал его доверие, кто разрушил веру в любовь и дружбу, в то, что короли не просто всё могут, а правда — ВСЁ. Любить и быть любимыми тоже. Смеяться и радоваться, как все.

Стефа он самолично казнил, а Евгения.. Ева тихо умерла спустя пару лет заточения в башне. Он так её и не увидел. После... После родов. Не смог заставить себя. Думал, так легче будет — вычеркнуть из жизни, позабыть. Не стало. Смотрел на Офелию, и, хоть раньше считал дочь копией себя, теперь видел её.

Потом ещё хуже. Как доложили о смерти, испытал острое сожаление. Что так и не сходил, не нашёл в себе сил узнать... Почему... За что она так обошлась? Чем Стефан оказался лучше его?! А теперь и не спросишь. Мертвецы не разговаривают.

Лекари потом в один голос твердили, что здоровье было слабое, сложные роды, вот и сердце подвело. Тут уж не солгали. Не дурные условия содержания — уж уморить голодом мать своего ребёнка Король не решился бы никогда. Да, ту башню называли холодной, но не из-за того, что отапливали плохо. Холодной та была потому, что там содержались те, к кому охладели правители... Родственники в опале, неверные жены вот...

Сердце — вот причина, да, от тоски зачахла Ева. По дочкам, по положению, по Стефу наверняка... Вряд ли по мужу. Это понимали все, понимал и Юлий, который тогда, стремясь приглушить боль в вине, ожесточенно подумал, что, может, смерть последнего виновного в его трагедии сумеет подарить покой и ему. Только кривил душой. Последний виновный — он сам... Потому что впустил, потому что позволил себя надеяться, что может быть счастливым.

Смерть Евгении, а главное, то, что он так и не собрался с мужеством её навестить не только не принесли покой и долгожданную жизнь без боли, напротив, увеличили количество вины, сделав тяжкий груз на плечах почти неподъёмным. Предали они — и эти двое уже не страдают, а на его руках их кровь. И он всё ещё жив и несчастен... Разве это справедливо?

Да, Король нужен своей стране, его наследник, ещё слишком юн, рано... Рано призывать к себе костлявую. Но и жить эту жизнь было беспросветно тошно.

Как-то в попытках сгладить вину он решил всё же отыскать это... дитя предательства. Тогда, семнадцать лет назад, отступился, намерено не стал разводить больших поисков. Ну скрыли, и скрыли... Главное, чтоб подальше. Малодушно обрадовался, что не придётся младенца судьбу вершить.

А потом вот решил найти, спустя год после смерти Евы... Тогда он впервые к ней в склеп сходил. Выговорился. Пообещал найти и вернуть родственникам, пусть воспитывают в достатке. А то, вестимо, спрятали где у крестьян. Не дело, всё же королевская принцесса ей сестра родная. Только сдержать обещание не смог — дитя обмана как сквозь землю провалилось.

Из-за тоски своей безутешной, да боязни снова всё разрушить — не из-за одного только неверия в людей — и не приближал к себе более никого. Но Юлий не только чувствовал свою виновность, но и понимал, что, скорее всего, и другие ощущают его расколотость. Для Короля это было неприемлемо, ещё и поэтому держался от всех на расстоянии. Может, даже неосознанно, но он принял, как тогда казалось, верное решение. Играть роль, держать власть твёрдой рукой, не давать себе спуску... И у него даже получалось. Правда, ценой разрушенного здоровья и возросшего бюджета на вино.

То двойное предательство серьёзно ударило по его репутации. Прямо под носом — друг и жена... Казнью он отбил желание шептаться о своей слабости, но отношение к нему изменилось. Придворные отныне испытывали страх, нежели приязнь. Так и правил, стойко и жестко. Более поводья не ослаблял. Это был вопрос стабильности.

Даже не в его личных амбициях и нежелании войти в истории, как Король, которого все предали, и он пролил кровь спустя более чем пятьдесят лет якобы «бескровного правления». Хотя и в них, конечно, тоже. Но в основном из-за того, что женщина наследовать не может, значит, ему нужен был наследник. У него ведь не один дядя, а два. И их грызня за этот тяжкий, но вожделенный для обоих венец, может подорвать всё их королевство. Не дремлют и соседние государства. У Юлия хватает венценосных родственников и там... Смута, увы, отличный повод расширить владения.