Танцы на осколках

Глава 4

375 год от наступления Тьмы

Месяц Хлеборост

8 день

Я никогда не любила кочевую жизнь: слишком ценю уют. Но при моем ремесле мечты о домашнем очаге с мягкой периной пришлось запрятать подальше и довольствоваться тем, что есть. Я была вынуждена скитаться. Заезжала и останавливалась в крупных городах — чем больше народу, тем меньше запомнят. Малые деревни бедны жителями, и всё на виду, а одинокая девица привлекает внимание просто потому, что она одинокая. Тут либо над тобой должен быть мужик, либо отец с братьями, а ежели нет ни того ни другого, значит потаскуха. Это, кстати, одна из причин моей кочевки: пара сломанных носов и в нескольких селах меня чуть не подняли на вилы. Поэтому что-что, а тикать я умела в совершенстве.

Вот и в тот раз, где-то с месяц назад, я со своими пожитками совершала пешую прогулку вдоль тракта в надежде найти временное пристанище. А попутно высматривала какую-никакую добычу, ибо в карманах было угрожающе пусто. Вопреки общему мнению даже очень хорошие воры не всегда купаются в золоте. Те, что в рясах — досадное исключение. Эти ребята из церкви Трех никогда не бедствуют. Не покривлю душой, если скажу, что нам — честным работягам — обворовывать простой люд нет смысла. Куда проще заявиться в местную церковь и унести чашу-другую. Правда, в том селе потом лучше не задерживаться: Хранители веры долго не разбираются кто прав, а кто виноват, и запах жареного человеческого мяса в безветренную погоду может еще долго висеть над священными кострами.

Как раз после подобного дела я брела по дороге в поисках места для ночлега. Вырученное золото от продажи церковной безделушки уже заканчивалось, а мне нужно было найти крышу над головой. Хотя ночи стояли теплые — близилось начало лета — оставаться ночевать под открытым небом все же небезопасно. Я уж было собиралась идти до Тринницы да приютиться где-нибудь в поле, как судьба преподнесла мне не бог весть какой, но все же подарок.

375 год от наступления Тьмы

месяц Посевняк

2 день

На пути к очередной деревеньке, путь мне преградила телега. Кроме возницы да тела, завернутого в саван и лежащего на дне колымаги, больше никого не было.

Свистнув мужика, я поинтересовалась:

— Далече ли до села, добрый человек?

Крестьянин приподнял припухшие веки и спросонья тупо уставился на меня:

— Чаво орешь-то? Чай не глухой, — он остановил кобылку, — Не далече, вон за тем поворотом. Я туда же еду, довезти что ль тебя?

Я оценивающе рассматривала его. Почти старик, лет под 60, весь седой, с опухшим лицом и стойким запахом перегара. Он держал веревки вместо поводьев и, казалось, готов был вот-вот снова задремать. Решив, что возница опасности из себя не представляет, залезла к нему на телегу:

— Довези.

Мужичок легонько тронул поводьями, и повозка затряслась мелкой дрожью.

— Одна что ль путь держишь? — искоса поглядывал он.

— Одна, дядя, — я пожала плечами.

— И не боязно? А где ж семья-то? Муж аль отец с матерью?

— Мою семью и всех остальных в деревне бельгеты вырезали, я тогда по воду ходила до реки, так и уцелела. Дом сгорел, а село опустело, теперь вот неприкаянная скитаюся по свету, — тяжело вздохнула, устраиваясь поудобнее.

— Да-а, — протянул возница, — много вас таких одно время ходило, — откель ты, говоришь? Авось знаю твои места.

— Из Загарья, — брякнула я первое, что пришло на ум.

— Хм, не слышал про такое. Видно далеко ты забралась, — возница почесал в затылке, — так, стало быть, ты тут совсем одна? — он окинул меня заинтересованным оценивающим взглядом.

— Так ведь и ты тут совсем один, дядя, — ненароком показала рукоять кинжала, торчащего из складок юбки, — а я хоть и одна, но не беспомощна.

Взгляд мужика потух и он, ссутулясь, отвернулся на дорогу.

— А кого это ты везешь? — я оглянулась на тело.

— Тебе какое дело? Ведьму я везу, преставилась она нонче, — буркнул крестьянин, но заметив во мне неподдельный интерес, смягчился.

— Прям-таки ведьму? — недоверчиво косилась на молчаливый груз.

— Ведьму-ведьму, истинно тебе говорю. Она у нас недалече от села жила, во-он за тем холмом в лесу, — он махнул рукой в сторону, — жила одна. У нас-то её не особо жаловали, хотя и бегали к ней за травами да снадобьями. Поговаривали, что она молоко с наших коров сдаивала.

— По ночам что ль к вам бегала доить? — хохотнула я.

— А ты не болтай, о чем не ведаешь, не болтай! Марья — баба у нас одна — говорила, что, вот как я тебя сейчас, видела, что старуха ента клинышек в стену стайки вбила, черной собакой оборотилась и прочь. А у Марьи, у коровы ейной, молока как не бывало! Скотина с поля с тяжелым выменем приходит, а доишь, и нет молока. Ведьма эта сдоила, истинно тебе говорю.

— И что же, эта ведьма вчерась померла?

Возница быстро осенил себя триной и понизил голос до шепота:

— Не вчерась. Дня уж четыре как прошло, да никто не решался к ней идти.

— Четыре дня уже? Странно, а так и не скажешь, — я внимательней пригляделась к очертаниям под полотном, — и запаха нет. Тело, как тело.

Внезапно мой желудок выдал громкую трель, испугав мужика. Вытащив из сумки хлеб и старый сыр, я сморщилась: ела это уже неделю, и смотреть на нехитрую еду без отвращения уже не могла. Отломив кусок и предложив его вознице, устроилась поудобнее на трясущейся деревяшке.

— Как же в селе узнали, что она преставилась?

Мужик удивленно посмотрел на предложенный ему кусок:

— Ты что же совсем не боишься?

— Чего? — настала моя очередь удивляться, — чай она-то уже не отберет мой паёк.

Возница посмотрел на меня как полоумную, пробормотав что-то себе под нос, трижды сплюнул в дорожную пыль. Я пожала плечами и запихнула кусок в рот:

— Так как же её нашли-то?

— В ночь с пятого дня буря была. В селе изрядно огороды потрепало, град валил с горох, да все с ветром, с ветром. Ну, я дома-то спряталси потому как, коли буря бушует — нос на улицу не кажи. Да только на следующий день люди говорили, что у нас тут еще цветочки были, а за холмом в аккурат, где бабка ента жила, такое творилось!.. Деревья, бают, с корнем рвало, тучи такие, что хоть ночи и летние, а ни зги не видать было, всё заволокло. А еще хохот стоял бесовской... Как утро-то наступило, наши угланы жребий бросили — ишь перед девками бахвалились, кто пойдет — ну и сходили. Бежали оттуда потом, аж пятки сверкали, а как домой принесло их, всем селом настойками отпаивали.