Танцы на осколках

Глава 5

375 год от наступления Тьмы

месяц Хлеборост

8 день

К полудню Брест дошел до деревни, указанной Лешиком. Местные крестьяне наотрез отказались проводить его к бабкиному дому, да ещё и чеснока в руки натолкали. Узнав от них же, что знахарка уже с месяц как преставилась, наёмник крепко призадумался: с одной стороны бабка уже вряд ли что расскажет, с другой стороны, что делать дальше, он не представлял. Терять было нечего, и Брест двинулся в сторону зловещей хаты.

Дорожка, ведущая на вершину холма, была еще заметна среди высокой травы и кустов, но местами начала зарастать. Уже неделю стояла солнечная погода с короткими ливнями, так что через месяцок тропинка окончательно затянется, и найти избу будет почти невозможно. Брест шёл, всматриваясь себе под ноги: один раз едва не наступил на змею. Лес становился всё гуще, и свет, пробивающийся сквозь крону деревьев, был уже не таким ярким, хотя солнце стояло ещё высоко. В чаще быстро темнеет, а задерживаться в ней с наступлением темноты сродни самоубийству. Кто его знает, что тут водилось: лешие, навьи, может еще какая нечисть. С одним-то мечом против них не попрёшь. Брест ускорил шаг, и вскоре тропка вывела его на большую поляну с добротно слаженной избой.

Не зная чего ждать, наёмник, стараясь не шуметь, обошел дом со всех сторон. Один вход, он же выход, окна завешены старыми тряпками, но внутри кто-то есть. Он вернулся обратно к дверям, осторожно вытащил меч из ножен. Брест прикрыл один глаз, привыкая к темноте, толкнул дверь.

В полумраке спиной к нему стояла грузная низкая фигура. Она от неожиданности подпрыгнула:

— Тьфу, ты, ирод окаянный! Чаво вламываешься как к девкам в баню. Стучать-то не учили?

Грязная старуха пыталась отдышаться, поправляя платок. Пара седых прядей выбилась из-под ткани и завесила лицо, а взгляд, которым старая наградила мужчину, пронизывал насквозь. Наёмник поежился — не любил всяких ворожей. А эта особенно пришлась не по душе: бабка походила на старую облезлую ворону. Бесформенные телеса оказались завернуты в торчащие в разные стороны юбки и шали.

Вокруг творился такой же бардак: кругом грязь и разбросанные вещи. Больших размеров стол у окна был целиком завален какими-то горшками, пузырьками и прочим барахлом. За печью притаилась огромных размеров ступа, наполовину закиданная тряпьем. В избе стоял полумрак: на окнах висели грязные засаленные тряпки, и свет, едва пробивающийся сквозь них, падал мутным серым пятном. Смердело в хате так, что хоть топор вешай. В печи полыхал огонь несмотря на теплый день, а из внушительного котла изредка с бульканьем вырвались клубы вонючего пара.

— Ну, — мужчину окликнул скрипучий голос, — по делу пытаешь, аль от дела лытаешь?

— По делу, по делу, — кивнул Брест, оставаясь на пороге, — только говорят, будто ты померла недавно. Аль это не ты была?

Старуха помедлила немного, пожав плечами, принялась убирать вещи со стола:

— Отчего ж не я-то? Я, конечно, — она противно хихикнула, — только так это дурачье деревенское от меня отстанет. Да ты не стой на пороге-то, не стой. Дверь закрой, а то комаров напустишь.

Наёмник настороженно прошел вперед, прикрыл ногой дверь, не убирая оружие и не теряя бабку из виду.

— Принялись чавой-то часто они ко мне бегать, деревня-бишь. То корова разродиться не может, то «пособи, бабушка, дабы урожай был», тьфу, — ведьма сплюнула на пол, — будто у меня своих дел нема. С чем пришёл-то?

— А мне, значится, пособишь, раз в дом пустила? — недоверчиво протянул Брест.

— Ты человек служивый, небось и деньги имеются, а значит не за просто так гуторить будем. Мужичье-то платить не больно может.

Наёмник кивнул:

— Не за просто так. Скажи мне, старая, люди говорят, будто ты одна тут в округе снадобьями да ядами промышляешь, так оно?

— А ты часом не из церкви Трех? — оскалилась бабка.

— А похож? — развел руками Брест.

— Похож — не похож, мало ли, — ведьма проворно сгребла горшки со стола и отнесла их вглубь хаты, — хотя будь ты церковником, даже заходить не стал бы, так спалил вместе с избой. Добре, значится, погуторим. Снадобьями я промышляю — правда. Кой чего и по ядам могу пособить.

Брест, наконец, убрал оружие и по-хозяйски уселся на лавку:

— Тогда поведай-ка мне, старая, вот что: что за яд такой, что от одного укола, меня свалил, да так, что сутки из памяти пропали?

Бабка на секунду задумалась:

— Знаю такой, а токмо, что от меня хочешь-то? Сварить надо что ль? Дак это тебе в пять золотых обойдется.

— Значит, все-таки твоих рук дело. А кому продала-то, помнишь, мать? — наёмник навострил уши.

— Может, и помню, а может, и нет. Стара да слепа стала, иной раз из головы полдня вон, где была, что делала? Ничего не помню, а все из-за лаптей.

— Чего? — Брест поднял бровь.

— Из-за лаптей. Лапти, говорю, прохудились, то и дело ноги простужаю, а здоровье-то вишь, уже не то. Оно то в спину стрельнет, то с головой целый день проваляюся. А купить новую обувку не на что. Вот ежели было бы на что купить, глядишь и вспомнила бы.