Танцы на осколках

Глава 15

— Навья меня задери, женщина, кто твоя родня? — ошарашено протянул Брест.

— Мда, вот уж не думала, что увижу плод любви карандаша и курицы, — поддакнула воровка.

— Родню не выбирают, — отбрила Милка.

— Мы уже приехали? — проснулся Гера.

Он сонно потёр глаза, пьяно икнул и поднял голову из-за деревянного борта колымаги. Вокруг плотной пеленой висел сумрак. Путники заехали в лес, и свет, пробивающийся сквозь плотную листву, падал мягким зеленым покрывалом. Остальные стояли чуть поодаль от Геры, придерживая коней. Те нервно перебирали копытами, трясли гривами — их что-то беспокоило. Прежний навёл ещё хмельной взгляд на предмет удивления и, глупо хихикнув, сполз обратно на дно телеги.

— Надо меньше пить, — заключил парень. Проведя шершавым языком по высохшим губам, скривился, — или больше. Где у нас фляга с водой?

Гера плавно огляделся и, поискав глазами заветный бурдюк, вытащил его из-под наваленной кучи разного добра. Подцепив пробку зубами, он жадно присосался к горлышку, хищно хлебая воду.

— Так-то лучше, — Прежний, наконец, закрыл флягу, и, коротко взрыгнув, приподнялся на руках.

Огляделся еще раз, удивлённо округлил глаза: стало понятно, что беспокоило коней и удивило путников.

Посреди большой поляны высилось странное, на первый взгляд, сооружение — небольшой дом на сваях. То, что вначале он принял за дерево, на деле оказалось массивными куриными ногами, каждая толщиной с пару бревен. Под серой сморщенной кожей перекатывались тяжёлые мускулы, а огромные лапы, увенчанные когтями размером с кинжал, загребали землю, срывая дёрн, как лёгкую тряпицу. Дверь избы отворилась, и на пороге показалась высокая старуха с клюкой. Она коротко стукнула по порогу — мощные куриные ноги тут же согнулись, опуская избу на землю.

Есть бабушки, низенькие и толстенькие, от которых пахнет выпечкой, а мягкие сморщенные руки готовы обнять каждого. Эта была полной противоположностью им. Высокая и худая как жердь, в серых тряпках, переднике, который не стирался, наверное, несколько лет. Седые космы выбились из-под платка, повязанного на разбойничий манер. Большой крючковатый нос был увенчан внушительных размеров бородавкой, а хищные жёлтые глаза проницательно осмотрели каждого, задержавшись на Гере и Катерине. Прежний понял, что старуха догадалась, кто они такие. Он попытался залезть к ней в душу и прочитать её.

— Эй, калека, еще раз сунешься ко мне со своими фокусами, башку сыму, — каркнула бабка, указав клюкой на Геру.

Прежний обомлел: ещё никто за его долгую жизнь не чувствовал, когда Гера проникал к ним в головы. Он не знал, как реагировать, и просто молча сполз на дно телеги.

Старуха, сверкнув желтыми глазами, поманила сухим узловатым пальцем Милку:

— Ба-а, какие люди! Ну-кась. Поди сюда.

Девушка, опустив голову и, выражая покорность всем своим видом, подошла к хозяйке избы.

— Где ж ты шлялась столько времени? В какую историю опять влипла, голуба? — бабка, схватив её за подбородок, заглянула служанке в глаза. Прочитав Милку вдоль и поперёк, старуха на секунду посмотрела на Бреста и, отпустив лицо девушки, проскрипела:

— Зря.

Милка опустила глаза в землю, не проронив ни слова.

— Батя ведает, что ты здеся?

Служанка помотала головой, но посмотреть на старуху не решилась.

— От ить, наградил Ящер подарочком, — хмыкнула она, — пошто траву мою свистнула? А, ладно, можешь не отвечать, сама всё ведаю.

Бабка отвесила ей звонкую затрещину и отправила в дом.

— А вы, привяжите коней на опушке да идите в дом, гуторить будем. И этого вашего калеку не забудьте.

Она развернулась, махнув полами длинной юбки, и прошла в избу.

— И это здесь ты хочешь его оставить? — обратилась Катерина к Бресту, кивая на странное двуногое сооружение.

Наёмник нахмурился, но не ответил.

— Не понял, кто кого оставит? — опять показался из телеги Гера.

Воровка вздохнула и, перекинув вожжи своего коня Бресту, пошла объясняться с другом. Прежний нахохлился, ожидая ответа, хотя в душе уже всё понимал. Катерина подошла к телеге и, облокотившись на деревянный бок, погладила Геру по плечу:

— Нам придется расстаться на время, пока ты не подживёшь. Не знаю, что будет у этого чародея, но ты слаб, и я не хочу лишний раз рисковать.

Гера пьяно помотал головой:

— Так, ты что меня тут оставляешь? Слушай, — он понизил голос, — эта старуха знает кто мы такие, а ещё я не могу ее прочувствовать.

— О чем это ты? — удивилась воровка.

— Черт, бабка знает, какая у меня способность! Ты же видела, как она на меня разозлилась, хотя я даже не смог проникнуть к ней в душу. Самым краешком её зацепил, а она осерчала.

— Э, Гера. Старухе пока только Милку за что-то там отчихвостила, даже не взглянула на тебя.

— Да ты что! Да как… — задыхался от возмущения Прежний, — с этой бабкой что-то не чисто! Говорю тебе!

— Ясный пень, конечно, не чисто! Да у нее изба на курьих ногах! — взорвалась воровка, — эта старуха — ведьма, Гера. Но она вроде приходится Милке какой-то родней, так что если с тобой что случится, я со служанки три шкуры спущу.

Гера насупился и прикрыл глаза: хотел сам во всем убедиться. Он проник в душу к Катерине, как опустился в теплую воду. Когда парень расслаблялся и мысленно вторгался в чужое сознание, он словно погружался в глубокий водоем, только вместо воды его окружали обрывки слов, невысказанные мысли, страхи и желания кружились вокруг него в плавном танце, сменяя друг друга, сливаясь и расходясь.

Когда Гера в первый раз почувствовал человека — это произошло спустя неделю после наступления Тьмы — он зажал голову руками и, зажмурившись, кричал от сильной боли, раскалывающей череп. Это были мысли маленькой чумазой девочки, точнее её растерянность и страх. Она стояла на дороге, рыдала навзрыд, потеряв родителей. Гера помнил хлестнувшую его боль. Казалось, в мозг забивают два гвоздя и пускают по ним ток. Он, шатаясь из стороны в сторону, побежал не глядя, пока не спрятался в каком-то подъезде, где никого не было, и стояла непроглядная тьма. Он прислонился к холодной штукатурке и тяжело дышал, не понимая, не осознавая, что же произошло.