Танцы на осколках

Глава 20

Возвращение в Москву из теплого, чувственного мира Буэнос-Айреса было похоже на резкое погружение в ледяную воду. Контраст оглушал. Яркое солнце и запах жасмина сменились серым небом, слякотью и запахом выхлопных газов. Но внутри Елены что-то изменилось безвозвратно. Слова Марка, сказанные под звуки танго, стали внутренним стержнем, теплой точкой опоры в центре постоянно бушующего шторма ее жизни. Она больше не была одна. И это знание придавало сил, но и добавляло новой, незнакомой тревоги — теперь она была ответственна не только за себя.

Первые дни после возвращения прошли в суматохе наверстывания упущенного. Агентство выстояло, но требовало внимания: восстановление расписания, успокоение нервных клиенток, новая стратегия позиционирования после скандала. Алина, пожив у Сони, вернулась чуть более спокойной, их натянутые, но честные разговоры с психологом начали давать первые, робкие результаты. Марк погрузился в свой тульский проект, который наконец-то сдвинулся с мертвой точки благодаря связям его нового пиарщика Льва. Казалось, жизнь, исклеванная, но не сломленная, входила в новое, более устойчивое русло.

Именно тогда, в разгар этой новой, хлопотливой нормальности, Елена начала замечать странности. Сначала это были мелочи, на которые можно было не обращать внимания. Необъяснимая, изматывающая усталость, которая накатывала к середине дня, даже если ночью она спала достаточно. Она списывала это на последствия стресса, на акклиматизацию после поездки.

Потом к усталости добавилась тошнота. Не сильная, не постоянная, а капризная, как морская болезнь — могла накрыть в метро, закружить голову от резкого запаха кофе, который она всегда любила. Она вспомнила про давно забытые проблемы с вестибулярным аппаратом в молодости и мысленно пообещала сходить к врачу «как-нибудь потом».

Затем появились другие симптомы. Небольшая, но упрямая тяжесть внизу живота. Небольшая болезненность груди, которую она сначала приняла за предменструальный синдром. Но дни шли, а симптомы не только не проходили, но и слегка усиливались. И самое главное — месячные не приходили. Сначала на неделю. Потом на десять дней.

В один из таких дней, стоя перед зеркалом в ванной агентства и глядя на свое бледное, с легкими тенями под глазами отражение, ее осенило. Мысль была настолько чудовищной, настолько невозможной, что она буквально отпрянула от зеркала, как от удара током.

«Нет. Не может быть. Это просто стресс. Дисфункция. Гормональный сбой после всего, что произошло».

Она была уверена в этом. Почти. Ей было тридцать девять лет. Почти сорок. Ее цикл последние годы был не идеальным, мог сбиваться от нервов. Да и с Марком они были осторожны… вроде бы. Всплыли обрывки воспоминаний — страстная, забывшая обо всем ночь в мастерской после «Раскопок»; их первая ночь в Буэнос-Айресе, когда было не до предосторожностей… Сердце екнуло и ушло в пятки.

«Нет. Это абсурд».

Она попыталась загнать эту мысль в самый дальний угол сознания, завалив ее кипами неотложных дел. Но симптомы никуда не девались. Усталость стала ее постоянной спутницей. Тошнота теперь наведывалась по утрам, заставляя ее прикрывать рот ладонью и делать глубокие вдохи, пока волна не отступала. А задержка перевалила за две недели.

Марк начал замечать.

— Ты в порядке? — спросил он как-то вечером, когда она, побледнев, резко встала из-за стола, почувствовав очередной приступ дурноты от запаха жареной курицы, которую он приготовил.

— Да, да, все хорошо, — отмахнулась она, слишком быстро. — Просто мигрень начинается. Давление, наверное.

Он посмотрел на нее внимательно, пристально, но ничего не сказал. Он научился уважать ее границы, не лезть с вопросами, если она не готова.

Но однажды утром, когда она, едва встав с постели, бросилась в ванную и ее вырвало (всухую, мучительно), она не смогла больше себя обманывать. Она сидела на холодном кафельном полу, прижавшись лбом к бортику унитаза, и чувствовала, как по спине ползут ледяные мурашки страха. Не просто страха перед возможной беременностью. Страха перед всем, что за этим последует. Ее возраст. Ее разрушенная, только начавшая налаживаться жизнь. Реакция Марка. Реакция Алины («Мама, ты сошла с ума? В твои-то годы?»). Реакция всего мира. И главное — ее собственная растерянность. Она только-только нашла себя как независимую женщину, бизнес-леди, сильную личность. А теперь… материнство? Снова? В сорок лет? Это казалось шагом назад, предательством самой себя, всего, за что она боролась.

Но под этим страхом, глубоко-глубоко, шевельнулось что-то еще. Крошечное, слабое, запретное. Что-то вроде… любопытства? Трепета? Жажды жизни, которая вопреки всему, вопреки возрасту, стрессам и войнам, настойчиво просилась в этот мир?

Она поднялась, умылась ледяной водой, глядя в зеркало на свое осунувшееся лицо. «Ты должна узнать наверняка», — сказала она своему отражению. — «Пока это только догадки. Может, это просто киста. Или ранний климакс. Все что угодно».

Она вышла из ванной, прошла на кухню, где Марк жарил яичницу. Он обернулся, и его взгляд сразу стал осторожно-вопрошающим.

— Елена, что с тобой? Ты больна? Может, к врачу?

— Да, — хрипло сказала она. — Наверное, стоит. Но сначала… сначала я проверю кое-что сама.

Она надела куртку, взяла сумку.

— Куда ты? — в его голосе прозвучала тревога.

— В аптеку, — коротко бросила она, не глядя ему в глаза. — Мне нужно купить… тест.

Она произнесла это слово, и оно повисло в воздухе, тяжелое, как гиря. Марк замер с лопаткой в руке. Его лицо стало совершенно непроницаемым. Он ничего не сказал. Просто кивнул, один раз, резко.

Елена вышла на улицу. Моросил холодный осенний дождь. Она шла до ближайшей аптеки, не чувствуя ни ног, ни холода. Внутри была пустота и оглушительный гул мыслей. Она взяла с полки первую попавшуюся упаковку, расплатилась, даже не глядя на кассира.

Вернувшись домой, она прошла прямо в ванную, не заходя на кухню, где Марк, должно быть, все еще стоял, замерев. Она сделала все по инструкции механически, как робот. Положила тест на край раковины и отвернулась, не в силах смотреть. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. В голове проносились обрывки: «нет, нет, нет, пожалуйста, нет…» и тут же — «а если?..»