Танцы на осколках

Глава 21

Время в ванной остановилось. Елена сидела на холодной крышке унитаза, уставившись на пластиковую палочку в своей руке, как на артефакт из другого измерения. Две полоски. Пунцовые, бескомпромиссные, как знак высшей, ироничной судьбы. Они не оставляли места для «может быть», «ложноположительно », «просто задержка». Они констатировали факт. Факт, переворачивающий всю ее вселенную с ног на голову.

Мысли метались, как перепуганные птицы в клетке, натыкаясь на стены страха.Возраст.Тридцать девять. Почти сорок. Риски, осложнения, диагноз «старородящая», который она слышала когда-то от гинеколога в поликлинике и который сейчас прозвучал в голове с леденящей душу отчетливостью. Алина.Дочь, отношения с которой были хрупким мостиком над пропастью. Что она скажет? «Мама, ты сошла с ума? Ты же бабушкой скоро могла стать!» Общество.Осуждающие взгляды, шепот за спиной: «Видали? Сбежала от мужа, завела молодого, теперь вот… в сорок лет живот отрастила. Беспорядочная».Бизнес «Vivat, Свобода!» Только-только поднявшееся после грязной кампании. Как она будет вести дела? Как совмещать бешеный график с бессонными ночами, пеленками, коликами? Виктор.Он, конечно, узнает. И будет использовать это как очередной козырь против нее: «Несет бред, гормоны скачут, неадекватная». И самое страшное —Марк.Что он подумает? Они только-только начали. Их отношения были историей двух раненных, учащих друг друга доверять. Это была не история о семье, о детях. Это было партнерство взрослых, самодостаточных людей. Он говорил о «сарайчике». А ребенок… ребенок — это не сарайчик. Это целый мир, требующий всего, без остатка. Он этого не хотел. Она не хотела. По крайней мере, не сейчас. Не так.

Слез не было. Был шок, глубокий и оцепеняющий. Она чувствовала себя в ловушке. Только-только вырвавшись из одной клетки — брака, зависимости, лжи — она с разбегу влетела в другую. Клетку биологии, ответственности, общественных ожиданий. И ключа от этой клетки не было.

Из-за двери донесся осторожный стук.

— Елена? — голос Марка был приглушенным, но в нем слышалась тревога. — Ты там уже час. Все в порядке?

Еле слышный звук его голоса вернул ее в реальность. Она медленно поднялась, опираясь о раковину. Ноги дрожали. Она бросила тест в мусорное ведро, потом, передумав, вытащила, завернула в салфетку и сунула в карман халата. Не могла оставить это здесь, как улику. Она открыла дверь.

Марк стоял в коридоре. Он не спрашивал. Он смотрел ей в лицо, и его взгляд, всегда такой проницательный, теперь был похож на сканер, считывающий малейшую информацию. Он увидел смертельную бледность, широкие, полные ужаса глаза, дрожь в руках.

— Ну? — спросил он одним словом. Голос был ровным, но в нем напряглась каждая струна.

Елена попыталась говорить, но губы не слушались. Она молча достала из кармана сверток, развернула салфетку и протянула ему тест. Ее рука тряслась.

Он взял его. Взглянул. На его лице ничего не изменилось. Ни радости, ни ужаса, ни гнева. Оно просто… застыло. Он смотрел на полоски долгих десять секунд, которые показались Елене вечностью.

— Ясно, — наконец произнес он, и его голос звучал странно глухо, как будто доносился из-за толстого стекла. Он медленно свернул тест обратно в салфетку, как будто это была бомба, которую нужно аккуратно обезвредить. — Ты… уверена? Что это точно?

— Две полоски, — прошептала Елена. — Они не врут. И симптомы… тошнота, задержка…

— Сколько? — перебил он.

— Почти три недели.

Он кивнул, коротко, резко. Отвернулся и прошел на кухню. Она последовала за ним, чувствуя себя приговоренной, идущей на эшафот. Он сел за стол, положил сверток с тестом перед собой, уставился на него.

— Что будем делать? — спросила она, и ее собственный голос прозвучал чужим, хрупким.

Он поднял на нее глаза.

— Ты спрашиваешь меня?

— Я… не знаю. Я не могу думать.

— А что ты хочешь? — его вопрос был прямым, жестким, безжалостным. — Отбрось страх, возраст, Алину, Виктора, бизнес. Отбрось меня. Чего хочешь ты? Прямо сейчас, в эту секунду.

Этот вопрос поверг ее в еще больший ступор. Чего она хотела? Она хотела, чтобы этого не было. Чтобы все исчезло, и она проснулась неделю назад, до похода в аптеку. Но это было невозможно. Значит…

— Я не знаю, — призналась она, и наконец из глаз потекли слезы. Тихие, бессильные. — Я боюсь. Мне сорок лет. У меня только все началось. Я не готова. Я не хочу… быть снова привязанной. Я только что вырвалась.

Он слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемой маской.

— Значит, вариант один, — сказал он наконец, ровно, без интонаций. — Аборт.

Слово прозвучало в тишине кухни, как выстрел. Громкое, ужасное, окончательное. И в то же время — логичное. Рациональное. Взрослое решение для двух взрослых людей, не планировавших семью.

Но в глубине души Елены, под толщей страха и паники, что-то дрогнуло и закричало тихим, но яростным протестом. Нет.Не это. Не снова уничтожение, не снова отказ от жизни. Она столько боролась за жизнь — свою, Катину, других женщин. Как она может теперь…

— А ты? — выдохнула она, глядя на него. — Что ты хочешь?

Он тяжело вздохнул, провел рукой по лицу.

— Я не думал об этом. Никогда. Дети… они не входили в мои планы. После всего, что было… я не уверен, что смогу быть тем, кто нужен ребенку. Я — обломок. Я только научился жить для себя. С тобой. Ребенок… это слишком. Слишком большая ответственность. Слишком сильное обязательство. — Он замолчал, глядя на салфетку с тестом. — Но это… это часть тебя. И, видимо, часть меня. Это не просто проблема. Это… факт.

Он поднялся, подошел к окну, стоял спиной к ней.

— Я не могу сказать тебе «оставляй». Это твое тело. Твоя жизнь. Но я не могу и сказать «уничтожай». Потому что если ты решишь оставить… — он обернулся, и в его глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то живое, мучительное, — я не оставлю тебя одну. Я буду рядом. Как бы ни было тяжело. Как бы ни было страшно. Потому что я люблю тебя. И если это наша общая… ситуация, то и разбираться с ней мы будем вместе.